«Историческое осмысление церковного раскола середины XVII века». Миф
Почему один человек, увидев страдание, отворачивается от Бога, а другой — приходит к Нему еще ближе? И как это связано с расколом Русской церкви?
Два взгляда на зло
Однажды Чарльз Дарвин увидел, как лев терзает антилопу. Картина страдания живого существа поразила его до глубины души. «Нет, если бы Бог создавал мир, то никогда бы не позволил своему творению страдать», — подумал ученый. Факт насилия в природе стал для него камнем преткновения. Обладающий божественным могуществом Творец не допустил бы такого зла.
Спустя несколько десятилетий в России маленький мальчик Алеша Лосев столкнулся с другим насилием. Его сосед Мишка, сверстник по играм, имел странную и страшную страсть: он ломал лапки щенкам и котятам. Бедные животные пищали, выли на весь двор и оставались калеками. А когда Лосев попытался заступиться за очередную жертву, родители Мишки не только не наказали сына, но и оправдали его: «В наше время так мало радости… У детей так мало развлечений…»
«Счастливая, ласковая, нежная, милая, безоблачная пора раннего детства… да только вот если бы не этот Мишка проклятый…» — напишет много лет спустя Алексей Федорович Лосев, ставший великим русским философом. И задаст тот же вопрос, что и Дарвин, но ответит на него совершенно иначе.
Дарвин и Лосев — две абсолютно разные культурные традиции, два мироощущения, которые, по слову самого Лосева, «совершенно индивидуальны, оригинальны, внутренне закончены и друг с другом совершенно несовместимы. Их можно объединить логически, диалектически. Но как типы устроения жизни… они могут только анафематствовать и расстреливать друг друга».
Западноевропейское сознание Нового времени, воспитанное на идеалах Просвещения и гуманизма, сделало человека мерой всех вещей. Иммануил Кант сформулировал принцип новой морали: человек — главная нравственная ценность, Бог — лишь идеал нравственного совершенства, а для морали «совсем не нуждается в религии».
Но работает ли этот закон в реальности? Мишка, ломающий лапки щенкам, явно не читал Канта. А его родители, оправдывающие живодерство недостатком «развлечений», — лучшая иллюстрация того, во что превращается такая мораль.
Что такое миф?
Миф — это система смыслов, которой человек наделяет свою жизнь. Для Дарвина таким мифом стала теория эволюции, объяснившая страдание через естественный отбор. Для Лосева — византийско-московское православие, где страдание приобретает жертвенный смысл.
В отличие от Дарвина, Лосев не задается вопросом «как Бог допустил?». Он задается другим: «Зачем человек делает это с другими?» Лосев приводит в своей автобиографической повести «Жизнь» мучительные размышления: «Как же так? В природе все так стройно и красиво, все так закономерно и целесообразно. Что же такое человеческая жизнь?.. Зачем люди проливают кровь, уничтожают один другого, наслаждаются страданиями других людей, неистовствуют, бешенствуют, зверствуют?»
И он находит ответ в мифе о Боговоплощении. Человек не «высшая нравственная ценность» — он падшее существо, нуждающееся в спасении. И спасение это приходит через жертву.
Боярыня Морозова: страдание как высший смысл
Здесь мы вплотную подходим к главному историческому примеру, который соединяет философию Лосева с церковным расколом XVII века.
Боярыня Феодосия Морозова – одна из самых трагических фигур старообрядчества. Сподвижница протопопа Аввакума, она отвергла никоновские реформы, за что была арестована, подвергнута пыткам и умерла голодной смертью в Боровской земляной тюрьме.
Для западного рационалиста это – бессмыслица. Добровольное принятие страданий, отказ от «кормов с дворца» ради соблюдения древнего обряда – что может быть нелепее? С точки зрения эволюционной биологии, естественного отбора и гуманистической этики, поступок Морозовой – чистое безумие.
Но для самой Морозовой, воспитанной в традиции исихазма (молитвенного безмолвия, пришедшего на Русь с Афона), страдание за древнее благочестие было не безумием, а высшим смыслом. Она не искала мучений, но когда выбор встал между житейским благополучием и Истиной, она выбрала Истину. И в этом выборе, по слову Лосева, «раскрывается смысл жизни полнее всего».
Раскол как столкновение мифов
Церковный раскол середины XVII века – это не просто спор об обрядах. Это столкновение двух мифов.
Реформы патриарха Никона, поддержанные царем Алексеем Михайловичем, ориентировались на греческие образцы, на «симфонию» церкви и государства, на унификацию богослужения. Это был проект рационализации, упорядочивания, вписывания русской церкви в общеправославное пространство.
Старообрядчество же жило в другом мифе – эсхатологическом, жертвенном. Отказ принять новые книги и обряды воспринимался не как упрямство, а как стояние за истинную веру, за «древлее благочестие». Страдания, гонения, самосожжения «гарей» – для внешнего наблюдателя это дикость. Но для участников этого движения – путь к спасению, уподобление Христу в Его жертве.
Лосев, сам глубоко верующий мыслитель, прекрасно понимал эту логику. Он не оправдывал жестокость, не прославлял боль ради боли. Он говорил о том, что жертва обретает смысл только тогда, когда она добровольна и направлена к высшей правде.
Дарвин и Лосев смотрели на одно и то же – на страдание – и видели разное. Один увидел повод отказаться от Бога. Другой – повод искать Бога еще настойчивее.
Точно так же можно смотреть на церковный раскол. Если ваш мир – это случайное стечение атомов, где нет ни добра, ни зла, а есть только политические и социальные процессы, то борьба боярыни Морозовой за двуперстие покажется вам религиозным фанатизмом, не более.
Но если вы чувствуете, что за визгом покалеченного щенка стоит нечто большее, чем биологический шум; если вы верите, что страдание может быть искуплением, а жертва – путем к свободе, – тогда вы, возможно, увидите в старообрядчестве не «мракобесие», а трагический, но осмысленный выбор.
«Мучительны, давящи были у меня размышления о жизни, – признается философ. – Не лучше ли жизни смерть?» Но он не выбрал смерть. Он выбрал – познавать, мыслить, верить. И оставил нам ключ: чтобы понять насилие, нужно увидеть его не глазами биолога, а глазами того, кто знает цену жертве.
