Русское старообрядчество и традиционные ценности

Допетровскую Русь, Московское царство принято называть Святой Русью. Но мы понимаем, что это фигура речи, риторический оборот. Церковные правила, номоканоны, вопросники в чине исповеди свидетельствуют о том, что Русь не была безгрешной. В ней было много непотребства и грязи. Но Церковь, заручаясь поддержкой государства, боролась с этим, стараясь уподобить Московское царство Царству небесному. Вспомним «Житие» протопопа Аввакума. На его страницах мы встретим и воров, и блудников обоего пола, и пьяниц, не только мирян, но даже иноков.

В середине XVII столетия произошла богослужебная реформа Русской Церкви, обыкновенно связываемая с именем патриарха Никона, хотя ее истинным вдохновителем был царь Алексей Михайлович. Он и его наследники – цари Феодор Алексеевич и Петр Алексеевич были горячими поклонниками Запада. Церковная реформа стала подготовительным этапом для последующего принятия Россией западной морали и западного образа жизни, того, что вызывало тяжкий вздох Аввакума: «Ох, ох, бедная Русь, чего-то тебе захотелося немецких поступов и обычаев!»

Большой Московский Собор 1667 года обвинил всех древнерусских святых в «невежестве» и «безрассудстве»: «Глупы-де были и не смыслили наши русские святыя. Не учоные-де люди были, чему им верить? Они-де грамоте не умели».

Изменение богослужения повлекло за собой изменение церковной культуры. На Руси через посредничество малорусов и белорусов проникает европейское, католическое, польское церковное пение. Проникает западная манера писания икон, далекая от византийского канона, но близкая европейской барочной живописи.

Аввакум, очевидец этих культурных перемен, осуждал новое пение: «На Москве поют песни, а не божественное пение, по-латыни, и законы и уставы у них латинские: руками машут и главами кивают и ногами топчут как обыкло у латинников по органам. Послушать нечего – по-латыни поют плясавицы скоморошьи». Он также порицал новое иконописание: «То все писано по плотскому умыслу, понеже сами еретицы возлюбиша толстоту плотскую и опровергоша долу горняя… А все то Никон, враг, умыслил, будто живыя писать, устрояет все по фряжскому, сиречь по немецкому».

О подобных преступлениях против народной самобытности литературовед Леонард Лавлинский писал: «Сознательно лишить великий народ исторической памяти – кому-то, видимо, этого очень бы хотелось. Потому что это значило бы – духовно его разоружить. Внушить ему, что нет ничего святого и честного… Но духовное вырождение целого народа невозможно. Для того, чтобы безнравственная философия жизни пустила корни в сознании, нужно бросить семя на подготовленную почву».

Уже при Алексее Михайловиче за переменами в духовной жизни последовали перемены в жизни мирской. Пока что они касались только высших слоев общества. Одним из значительнейших культурных нововведений царя стал «киятр» – первый в России театр. Первым в России драматургом и режиссером стал немец, лютеранский пастор Иоганн Готфрид Грегори.

При царе Феодоре Алексеевиче в Москве началось увлечение всем польским: польские наряды, польский язык, польская стрижка волос. Сам царь писал вирши по-польски. За придворной модой на все польское стоял выходец из Речи Посполитой – ученый монах Симеон Полоцкий, проводник католического влияния, человек западного, европейского образования и склада ума.

Русскому народу навязывался космополитизм, совершенно чуждый и несвойственный ему. Леонард Лавлинский писал: «Понятие “космополитизм” еще со времен Белинского означает у нас полное пренебрежение такими этическими ценностями, как национальная самобытность и народность искусства». Задолго де Белинского русские цари прививали к живому дереву русской культуры больную ветвь европейской культуры, прежде всего, польской.

Таким образом, к концу XVII века наше отечество было подготовлено к реформам Петра I, которые коснулись всех сторон русской жизни, в том числе, традиционных ценностей нашего народа. Семя было брошено на подготовленную почву. При Петре насаждение «благ» европейской цивилизации сопровождалось гонениями на староверов и преследованием всего русского. Лучшую характеристику реформам Петра дал композитор Георгий Свиридов: «Русский дурак отдал алмазную гору веры и красоты за консервную банку цивилизации (причем – пустую!). Смиренно, совершенно безропотно, как перед Страшным судом».

При Петре продолжилось дальнейшее разрушение государственной Церкви. Было упразднено патриаршество. По образцу лютеранских королевств и княжеств, по образцу Англии главой Церкви был объявлен монарх. На смену католическому влиянию, столь сильному при Алексее Михайловиче, пришло протестантское влияние, лютеранское и англиканское.

При Петре началось постепенное разрушение традиционных русских ценностей – семьи и брака. Во-первых, были разрешены браки с иноверцами, прежде всего, с лютеранами. Во-вторых, были разрешены близкородственные браки. В-третьих, был упрощен развод, ранее совершенно невозможный.

В основном, эти изменения касались императорской семьи. Петр желал породниться с европейскими монархами. Поэтому женил своего сына Алексея на лютеранке – немецкой принцессе Шарлотте Кристине Софии. Дочь Анну выдал замуж за лютеранина – немецкого герцога Карла Фридриха. Племянницу Анну – за другого лютеранина, немецкого герцога Фридриха Вильгельма. Племянницу Екатерину – за герцога Карла Леопольда, тоже немца и тоже лютеранина.

После того, как династия Романовых пресеклась, на русский престол вступил внук Петра I – Петр III, немецкий герцог Карл Петер Ульрих, представитель династии Гольштейн-Готторпов. Его потомки – императоры Павел I, Александр I, Николай I и так далее – женились исключительно на немецких принцессах лютеранского вероисповедания. Поскольку многочисленные немецкие королевские и герцогские семьи были переплетены в плотный клубок родственных отношений, получалось так, что русские императоры женились на своих близких и дальних родственницах. Близкородственные браки несли с собой генетические мутации и болезни, например, гемофилию, которой страдал последний наследник русского престола цесаревич Алексей.

Царская семья, сама того не осознавая, разрушала традиционные ценности и подавала дурной пример населению России. Повсюду на словах объявлялось о «православии, самодержавии, народности», а на деле в императорских дворцах царил неприкрытый разврат, которому предавались почти все члены монаршей семьи. Достаточно вспомнить императора Александра II и его отношения с фрейлиной Екатериной Долгоруковой. Неудивительно, что в 1917 году династия Гольштейн-Готторпов-Романовых была свергнута.

Русские императоры и весь высший свет, подражавший им, были бесконечно далеки от православия, даже от того его варианта, что содержала официальная Синодальная Церковь. Вполне объяснима ненависть царской власти к староверам. Власть просто не понимала тех жителей России, что стояли на незыблемых позициях консерватизма и традиционализма.

Как известно, старообрядчество подвергалось многовековым гонениям. Они то усиливались, то ослабевали. Менялось отношение властей к семьям староверов и браку, заключенному вне официальной Церкви. При императорах Николае I и Александре II, ненавидевших старообрядчество, дело доходило до того, что, например, браки беспоповцев совершенно не признавались, а дети, рожденные в таких браках, считались незаконнорожденными или сиротами.

Так старообрядцев вынуждали принимать единоверие. Оно было придумано при императоре Павле I. Единоверие – гибрид старообрядчества и новообрядчества. Но попытка впрячь в одну телегу «коня и трепетную лань» закончилась провалом.

Несмотря на гонения, несправедливость и неблагодарность, старообрядцы, как заметил премьер-министр Сергей Витте, «всегда составляли элемент наиболее консервативный, наиболее преданный своему царю и родине». В XIX веке, омраченном войнами, заговорами и покушениями, староверы имели возможность не раз засвидетельствовать верность российскому императорскому престолу.

Было время, когда будущее России зависело от старообрядчества. Это понимали даже его противники. Например, чиновник особых поручений и «искоренитель раскола» Павел Мельников, более известный как писатель Андрей Печерский, утверждал: «А восстановление русского духа, старобытной нашей жизни все-таки произойдет от образованных старообрядцев, которые тогда не раскольники будут». Мельников был убежден в необходимости обращения староверов в единоверие.

Но, как известно, «большое видится на расстоянье». И более был прав итальянский писатель и ученый Томазо Карлетти, несколько лет проживший в России. Он полагал, что старообрядчество выживет без слияния с официальной Церковью, и писал: «Некоторые поповские секты отличаются большою нравственностью: им запрещено пить вино и курить; они любят просвещение и покровительствуют народному образованию. Мы не ошибемся, если скажем, что поповцы представляют собою самую трудолюбивую и зажиточную часть русского населения».

Две революции 1917 года, причиной которых стала неспособность императорской семьи управлять государством, поставили крест на возможном старообрядческом будущем России. Вместе с этим будущим погибли и русские традиционные ценности – семья, многодетность, трудолюбие, трезвость. Подобно тому, как реформа Алексея Михайловича подготовили Россию к реформам Петра I, безбожная идеология советской власти подготовила Россию к тому, что она с таким трудом изживает сейчас, к космополитизму, мультикультурализму и толерантности. Ныне от них нас спасет только возврат к традиционным ценностям.

Когда-то Свиридов заметил: «Русская жизнь, и в высоком своем смысле, и в бытовом, проходила соответственно с заповедями христианского учения. Русский народ, лишенный веры, потерял высокую цель – смысл своего существования. Как он обретет его?»

Ответ очевиден. Когда русский народ вернется к вере, тогда он освободится от рабской психологии, от культурной зависимости, от исторического беспамятства. Возрождение России и сохранение традиционных ценностей, в том числе крепкой многодетной семьи, возможны только на заповедях христианского учения. Пример тому – старообрядчество.