Мы часто встречаемся с материалистами, неверующими, которые отрицают существование души и загробной жизни. Статья, написанная в 1913 году в журнале «Церковь», показывает стройную логическую цепочку, позволяющую доказать существование души. Если вкратце, то она следующая–жизнь человека, законченная смертью, есть бессмыслица: законы же разума, природа нам говорит, что бессмыслицы быть не должно. Бессмертие человеческого духа–это необходимость.
На нашу долю выпало жить в XX веке Отличительной чертой этого века можно считать его материальную практичность. Все люди стремятся к выгодам и удобствам в материальном мире Идеи по преимуществу распространяются экономические и социальные, изобретатели стараются придумать, чем бы заменить нефть и уголь, из наук самой модной и интересной признается природоведение. Природа изучается с той целью, чтобы люди, зная лучше все явления и законы мира, в котором живут, могли опять легче, свободнее и выгоднее устроиться в нем
Такой взгляд господствует среди образованных людей. И уже для этого класса людей всякий разговор о духовных и философских вопросах, например, о религии, о духовной природе человека, о душе, о загробной жизни — отдает отсталостью, несвоевременностью, а у людей, вполне преданных господствующему течению, вызывает даже улыбку
— Зачем говорить теперь о душе, — смело заявляют люди века, — когда мы отлично знаем, что никакой души у человека нет, а то, что некоторые люди считают душой, есть не что иное, как известное сочетание материи, — ни больше. «Мы даже отлично знаем, где, в каком участке мозга помещаются различные составные части души память, воля, слова при помощи, которых человек не только говорит, но и думает, и т. д. Кроме мозгов», — скажут они, — о какой же душе еще можно говорить? После такого авторитетного заявления они уже больше и не говорят, считая истину на своей стороне вполне очевидной.
При таком отношении современных людей к духовным вопросам, казалось бы, неуместным было и поднимать их. Но нужно оговориться, — во- первых, не все таковы современные люди, во — вторых, не всех удовлетворяют современные материалистические взгляды. А главное, что побуждает меня говорить о бессмертии человеческого духа, это — мое глубокое убеждение в том, что не было и нет ни одного человека, который бы хотя когда-нибудь не интересовался этим вопросом и сам не искал бы того или иного разрешения его. Мне приходилось говорить со многими самыми отъявленными материалистами об этом, и их когда-то этот вопрос очень интересовал, заставлял задумываться и искать на него ответа.
Один студент, уже кончивший курс в университете по историко-филологическому факультету, рассказывал мне такой факт:
— Однажды я, — говорит, — сильно угорел. Жизнь моя оставалась на волоске. В бессознательном состоянии отвезли меня в больницу. И после того, как растерли меня, намочили голову освежающими специями, и я пришел в сознание, то первою мыслью у меня было: умирает ли человек совершенно вместе с телом или от него что-нибудь остается. И я, -говорит, — инстинктивно ответил себе, что ничего не остается; со смертью тела человек весь умирает.
Меня в этом факте интересует пока не ответ на вопрос, а только появление такого вопроса и в такой важный момент, когда человеку угрожала смерть, когда этот вопрос чуть-чуть не разрешился независимо от того, как к нему человек относится. Это показывает, что вопрос о бессмертии очень важный вопрос для человека и наталкивает на него не праздное блуждание фантазии или суеверные взгляды, а его выдвигает перед человеком сама природа. На этот же вопрос наталкивает и заставляет задуматься над ним еще и так называемый беспричинный страх смерти. Человеку ниоткуда ничто не угрожает, а он вдруг начинает тосковать, бояться умереть, от страха перед смертью дрожит, как будто в лихорадке.
Все это меня убедило, что говорить о бессмертии всегда было и будет своевременно, какие бы течении не господствовали. Неважным и неинтересным этот вопрос будет для очень немногих людей, которые с суеверной преданностью относятся к положениям материалистов.
Можно ли узнать окончательно что-нибудь о бессмертии: или то, что оно есть, или то, что его нет? Ответом на этот вопрос и будет вся наша дальнейшая беседа.
О бессмертии некоторые люди говорят так: умирает человек, но с этим жизнь его не кончается, а только изменяется. Он начинает жить в другом виде. На его могиле вырастает трава, цветы, ягоды… Частицы бывшего человека будут и в них и попадут в другого человека, и, таким образом, этот бывший человек начнет опять жить, но только в измененном виде, в траве, в цветах, в ягодах, в других людях и т. д.
Такой взгляд на бессмертие меня совершенно не удовлетворяет. Это тот же материалистический взгляд, но облеченный в такую форму, когда легче всего запутаться, сбиться с истинного пути. Под собой, вообще под человеком я понимаю не сумму частиц материи, которая течет в человеке и через него беспрерывно, даже во время его непродолжительной жизни меняется несколько раз, а ту духовную сущность, то «я» человека, которое живет своею особенной жизнью и которое независимо от его тела. Тело для этой сущности, для духовного «я» человека является только орудием, которое дано ей в полное распоряжение. В деятельности этого орудия тела мы можем видеть деятельность души. Но отождествлять эту духовную сущность с телом, с материей человека, я никак не могу, потому что никак не могу представить себе, чтобы без меня, вообще без такой сущности, как «я» человека, одна сама материя могла то же чувствовать и знать, что чувствую и знаю я, жить и иметь такие же свойства, как живу и какие свойства имею я. Приведенный взгляд на бессмертие вовсе не говорит о бессмертии, а он дает только понять, как изменяется материя, в каких формах она может быть. Части моего настоящего тела, может — быть, тоже когда-нибудь были в живом организме и составляли собой тело другого человека, но в этих, теперь уже моих, частях, я не вижу и не понимаю такой особенной жизни, какую знаю в самом себе, и какая была в душе бывшего человека. Как же говорить, что это наша человеческая жизнь так изменилась, когда мы этой жизни и не понимаем и она ничего общего не имеет с нашею жизнью духа, которую мы знаем в себе?! Ясно, что в этой материи уже человеческой жизни не осталось, и если впоследствии и появилась в ней жизнь, то уже не та, которая была раньше, а какая-то другая, непонятная человеку. И по этому взгляду ясно видно, что бессмертия. И по этому взгляду ясно видно, что бессмертия для человека не существует, человеческий дух умирает совсем, а остается и живет только материя.
Есть еще другой взгляд на бессмертие.
При помощи различных химических и физических опытов люди убеждаются в том, что органическая жизнь не может появиться из неорганической, мертвой материи.
— А если не может, — дальше рассуждают они, — то значит для появления в материи жизни недостаточно известного сочетания частиц этой материи, а для этого значит нужна какая — то еще особая животворящая сила. Эту силу они также называют душой, жизнь и смерть которой не может, конечно зависеть от состояния материи. Если, — говорят они, — и есть смерть для души, то нет никаких оснований думать, что эта смерть наступает одновременно со смертью тела. Таким образом, эти люди признают бессмертие, но бессмертие уже не материи, как первые, а духа, чем этот взгляд и отличается от первого.
Хотя нужно правду сказать, этот способ, убедиться в наличности души и ее бессмертия слишком сложен и может быть оспариваем. Так ли и хорошо ли проделаны опыты? А если так, и хорошо, и ясно, что из мертвой материи органическая жизнь не появляется, то можно ли сразу отсюда сделать заключение, что для появления жизни нужна значит особая духовная сила, душа? Может-быть, для этого нужна только известная выдержка, подготовка мертвой материи, а не душа, и потому, не сделав такой подготовки, у них не появляется и жизни прямо из мертвой материи?… При помощи этого способа нельзя также убедиться и в обратном, в том, что нет никакой души, а также и бессмертия. Допустим, что опыты ясно показали нам, что мертвая неорганическая материя при известном сочетании ее частиц, при известных условиях переходит в органическую, живую. Можно ли отсюда делать вывод, что никакой души, никакой животворящей силы не соединяется с материей, а материя начинает жить одна? Нельзя ли допустить, что эта животворящая сила соединяется и начинает жить в такой только материи, которая имеет известное определенное сочетание и находится в известных условиях? Нет, дескать, в материи такого сочетания, какое нужно, и не находится она в таких условиях, какие нужны, она не может служить жилищем и орудием для души… и т. д.
Одним словом, этот способ убедиться в том или другом взгляде на душу и бессмертие не дает возможности; может быть оспариванием посредством его и первый и второй взгляд.
.По моему мнению, к вопросу о душе и ее бессмертии (конечно, не предрешая, есть они, т. — е. Душа и бессмертие, или нет) нужно подходить совершенно, с другой стороны. Пользоваться совершенно другим способом или методом решения его, чем те, которые были приведены выше.
Для решения этого вопроса о душе, по моему мнению, совершенно не нужно наблюдать материю и организмы, какие в них происходят изменения, в каких участках человеческого мозга какие впечатления отражаются, во что превращаются организмы после своей смерти и т. д. В таком наблюдении, если оно производится с целью понять душу, сквозить предрешение вопроса, это наблюдение предполагает, что душа есть или продукт материи, мозговых клеток, или она находится в полной зависимости от материи, от организма; только при этом условии и будет иметь смысл наблюдение, иначе, зачем оно? Но предрешение вопроса в этом случае не должно быть. Человек должен подходить к нему с полным незнанием, какой получится ответ. Было бы смешно искать ответа, когда этот ответ уже предполагается всем предшествовавшим. Мы не должны знать, что такое душа: есть ли она свойство известного сочетания частиц материи или она нечто совершенно независимое от материи, от организма, — ничего этого мы не должны знать, потому что это мы еще только хочем узнать. А если мы это будем предрешать, то нам уже не зачем будет узнавать то, что и так знаем. Что же мы еще новое можем узнать, кроме того, что предрешили? Это уж будет какая-то комедия или притворство, а не искреннее желание узнать. Так какими же средствами можно узнать что-нибудь о душе, когда наблюдение над материей и организмами для этого не нужно?
Средства для этого остаются те же, какие вообще существуют для отвлеченного познания, — сердце, рассуждение и здравый смысл.
Если мы желаем узнать что-нибудь о предмете, воспринимаемом каким-нибудь нашим чувством, то для такого познания нужно и наблюдение. Но опять-таки это наблюдение не будет иметь никакой цены, если оно останется оно, не будет приложено к рассуждению. Внутреннее чутье и рассуждение в жизни человека вообще занимают главное место; все же остальное может только разве помогать, способствовать деятельности разума.
В материальном мире этой способностью человека — разумом в связи с наблюдением — сделано очень многое. Люди объяснили себе происхождение дождя, грома, молнии, времен года, землетрясений и т. д., воспользовались свойствами различных тел и предметов физического мира, и построили себе дома, лодки, корабли, мельницы, провели железные дороги, изобрели паровозы, различные машины, воспользовались электричеством, поехали на трамваях, автомобилях, пароходах, полетели по воздуху, стали разговаривать за сотни верст и т. д. Так что средство познания мы имеем самое могущественное, какое только есть у человека и какое уже доказало свой авторитет.
С чего же нужно начать рассуждать, чтобы узнать что-нибудь о душе? Чтобы ответить на этот вопрос, и чтобы ответ был справедлив и не тенденциозен, мне кажется, нужно обратить внимание на историю вопроса, откуда он возникает. Материалисты справедливо говорят, что понятие о душе в первобытном человеке возникает от созерцания смерти человека. Это явление его поражает, и он начинает искать ему объяснение, -создается понятие о душе. Таким образом, понятие о душе возникает из созерцания сознания или представления смерти человека. Отсюда и нужно начинать рассуждение о душе. Начнем с вопроса: имеет ли какой-нибудь смысл жизни, которая кончается смертью, полным уничтожением? Имеет ли смысл жизнь человека, который стремился к чему-то лучшему, многое наблюдал, изучал, развивал себя, изощрялся в борьбе за существование, начал знакомиться с новыми интересными явлениями, стал совершенствовать себя в какой-нибудь новой области, в каком-нибудь искусстве, ремесле… И только началась эта новая интересная для него работа или еще не успела начаться, он вдруг умирает. Всему сразу настает конец… имеет ли смысл такая жизнь? «Ясно, что нет: жизнь человека, кончающаяся смертью, смысла не имеет», -говорит нам разум, наше сознание, наше внутреннее чувство, наш здравый смысл.
С другой стороны, также ясно и также убедительно и опять тот же разум говорит нам, что в мире не должно быть и нет такого явления, такого предмета, который бы не имел вечного смысла, вечного значения, ничем не нарушимаго. С этим, может-быть, не все согласятся и будут говорить, что жизнь человека в самом деле есть бессмыслица. Кстати сказать, таких людей теперь очень много. Это крупная ошибка: называя что-нибудь бессмыслицей, мы должны в силу неумолимых законов разума противополагать этому что-нибудь осмысленное. А называя бессмыслицей свою же собственную жизнь, этим самым мы изрекаем приговор и всем своим мыслям, и положениям, вводим себя в заколдованный круг, из которого нет выхода. Получается такой силлогизм: мы говорим бессмыслицу; это также бессмыслица; следовательно, заколдованный круг. И тот, кто хочет вертеться в этом заколдованном кругу, пусть вертится, признает и себя и свою жизнь бессмыслицей; но мы этого сделать не можем, потому что не хотим быть софистами. Итак, получается противоречие. Как же нам выйти из тупика, разрешить противоречие? А как мы выходим из тупика, когда объясняем явление дождя. Перед нами такой тупик: всякая тяжесть падает вниз; вода — тяжесть; следовательно, вся она давно бы должна была упасть. А природа нам говорит: это неверно, потому что дождь все идет и идет. И пришлось допустить, что вода не только падает, но и подымается, хотя мы этого не видим так ясно, как видим падение.
Мы знаем, что жизнь человека, законченная смертью, есть бессмыслица: законы же разума, природа нам говорит, что бессмыслицы быть не должно. А факт остается фактом; люди все умирают и умирают. Где же выход? Выхода никакого нет, если только смерть тела считать полным концом человеческого разума и сознания. Жизнь человека тогда действительно бессмыслица и представляет собой ужасное зло. Но не есть смерть человека такое явление, которое поражает только наши внешние чувства, и по видимой стороне его мы не должны судить о его сущности. Достаточно ли, я хочу сказать, мы имеем оснований считать смерть тела полным уничтожением человека, полным концом его индивидуального духовного «я». Если можно в этом усомниться, если можно допустить, что смерть тела еще не есть полное уничтожение; то бессмыслицы в человеческой жизни — нет, выход найден. Но как же в этом усомниться, когда мы ясно видим, как умирают каждый день люди и уже после этого мы нигде их не встречаем, никаких детей не получаем об них; по крайней мере, при наличности наших пяти чувств, посредством которых знакомимся с миром, мы не видим и не понимаем уже в них жизни. Вот в этом-то, может-быть, и заключается вся ошибка нашего взгляда на жизнь и на смерть. Мы хотим так же видеть и понимать загробную жизнь, как видим иногда поднимающуюся воду в виде легкого тумана или росы. Ведь если бы кто-нибудь начал жить такой жизнью, которая воспринимается не теми чувствами, какие у нас есть, то об этой жизни мы ничего мы ничего бы не знали и не можем знать, потому что у нас нет средств воспринять ее. Что природа не может создавать таких существ, — этого мы не можем сказать. По одному тому, что пришлось нам узнать при наших ограниченных средствах познания, и то мы можем заключить, что природа может создавать очень многое и очень сложное. Мы даже не можем сказать про наше собственное «я», про наше сознание, что оно, дескать, только и может жить в связи с организмом, с головой, с мозгами, с нервами, что оно есть свойство мозговых клеток или сочетания их, а без них оно-де и жизни никакой не может иметь… Одним словом, я хочу сказать, что в Божьем мире возможно все. Но, впрочем, это к сути нашей беседы мало касается. Мы это только между прочим должны заметить…
Наш разум, здравый смысл, все наше существо говорит нам, что бессмыслицы не только не должно быть, но и нет ее. А если есть полное уничтожение человека, то бессмыслица будет стоять на самом видном месте. Зачем же нам, вопреки всем требованиям разума и внутреннего чувства, отрицать душу, отрицать бессмертие? Неужели только потому, что мы не видим, не понимаем с нашими ограниченными чувствами той жизни, которая непременно должна быть после смерти человеческого тела? Неужели мы должны отрицать центр шара только потому, что не видим его, часто ошибаемся, принимая другую точку вместо него. Наш разум говорит нам, что центр этот должен быть, а если мы не видим его или ошибочно принимаем точку радиуса или хорды за него, то это не значит, что его нет, а это показывает только, что мы не знаем где он, каков он, так сказал, лично не знаем его, но знаем только одно, что он есть. Мы не знаем также, какова будет жизнь за гробом, что она из себя представляет и т. п., но только одно знаем несомненно, что она есть. И знаем это мы не потому, что видим как-нибудь понимаем ее, а только потому что, она должна быть по требованию здравого смысла и разума, как знаем, что и центр у шара есть не потому, что мы видим его, а только потому, что он должен быть.
Повторим еще в коротких словах наш вывод, к которому пришли:
Жизнь человека или бессмыслица, или для нее должно быть бессмертие. Но бессмыслицей она быть не может, это — софизм. Таким образом, бессмертие человеческого духа есть необходимость. Не видеть ее могут только те, кто закрыл глаза разума. Разум требует признания бессмертия. Отрицание бессмертия есть отрицание разума во имя его же.