Насколько сами старообрядцы знают и ценят свою историю, и понимают ту идею, которая досталась им в наследство? Речь идет не о сохранении церковного предания и христианской традиции, но говоря сложным языком (ибо не к месту упрощать) о самоощущении и самоидентификации конфессионального сообщества.
Сперва это общность (которую после назовут старообрядчеством) выпала из правового поля государства – стала вне закона, но это её не ослабило и разбило, но напротив сделало свободно финансово и ментально единой, дав колоссальный потенциал жизнестойкости к внешним обстоятельствам. А в каком состоянии мы находим её сегодня? Выстояв семь десятилетий безбожия, она вошла в эру материального потребления более действенной, чем выходит из нее сегодня. Десятилетия спокойствия сильно её расслабили.
Накануне вышел сюжет о Черемшанском монастыре. Честно признаться, лежал он у меня с полгода. И не то чтобы руки до него не доходили, но подступиться к нему и изыскать моральных сил не было. Отправился я туда по напутствию ближних с просьбой о помощи: «Замерзает монастырь, в зиму там нечем топить». Вот тебе новость подумалось тогда, еще б Агафья дров в тайгу возить просила. Это ж монастырь, там лес кругом, как так?
В Черемшане я прежде не был и не придавал этой местности особого значения. Монастырь и монастырь. История послераскольного старообрядчества казалась мне скучной, самое яркое уже случилось (читатель, я с тобой искренен, поэтому потрудись сперва понять, а потом осудить, быть может и ты найдёшь в себе похожие ощущения, иначе не было бы того запустения, что цветёт на некоторых русских святынях христианства). Не то чтобы я ее не знал, знал, но не было главного – эмоционального восприятия.
Да, кого-то посадили лет на тридцать, кто-то не выдержал и сошел с ума от этого, кто-то весь век свой жил и таился, прячась от наветов и облав. Всё это блекло за помпой официальной истории и большой литературы. Читаешь Достоевского, про его придуманных лишних людей, аж слезы из глаз, как горько. А история старообрядчества лишь обычная жизнь в рутинном, христианском стоянии. Нет там ни яркости, ни маскарада.
Это к слову о позиции, которой находится сегодня достаточно подражателей: «Все уже до нас сказано, все написано, лишь внимай, да следуй». И это бесспорно – ничто не ново под луной – однако заковырка. Герои Достоевского отзываются извечными вопросами добра и зла, а идея христианской церкви в современной распутице духовных путей, как ни крути требует пояснений. Оттого мысль богоискания не имеет право встать на паузу. И переложить ответственность за будущее на прошлое в настоящем, непозволительно! Это так не работает, но богоискательская мысль встала (кажется во всем совокупном православии) и вашему вниманию или «чудеси с небеси» или спеть на каком-нибудь светском рауте по крюкам. Такое чувство, что старообрядцы по наследству вместе с крюками принимают и опыт, пережитый отцами: тот самый опыт жизни под угрозой казни, пыток, застенков и заключений за христианскую веру, что с короткими перерывами отступали с 17-го века. Но сегодня государственная власть в делах религиозных сношений выполняет сейчас не контролирующую функцию, а коммуницирующую и даже строит, реставрирует и денег дает, и гранты выделяет. Это в качестве перехода к фильму о Черемшанском старообрядческом монастыре, в комментариях под ним кто-то очень язвительно выражался отчего руководство страны не восстанавливает монастырь. Если это пишут не диванные эксперты или интертроли, а старообрядцы знакомые с старообрядчеством не по учебникам истории, то становится страшно до жути. Вы вдумайтесь, что стоит за этой парадигмой потребления: ментально свободное старообрядчество поразил едкий дух беспечности. «Пусть чиновники там сами с монастырями разбираются. Хата моя с краю».
Что это значит? А это ответственность за все своё святое переложить на кого-то другого, за жизнь, веру, за будущее. И жить в иллюзии, будто кто-то кому-то чего-то должен. Можно в контексте общественной справедливости говорить и об уплаченных налогах, и природные ресурсах, богатствах недр, и нефти с газом на экспорт. Но это иллюзия. Выживает лишь то, что важно для людей причем важно всегда вне зависимости от уровня рыночных котировок. Стоявший за Христа русский народ платил и двойную подать, и рядился в шутовскую одежду, и в итоге собрал две трети частного капитала Империи. Один только Павел Михайлович Третьяков стал титаном развития русской живописи. И он не прятал собранные полотна в закромах поместий своей частной коллекции, но отдал людям. Самой богатой фантазии не привидится Третьяков, просящий денег у государства на свои картины.
И Третьяков здесь не одинок, он представитель общности людей, сплоченных одной христианской целью, людей не погруженных в атомическую реальность индивидуальности, но разделивших общее дело ради будущего. Их капиталы шли во благо не только себе – потому росли храмы и монастыри. Для отцов это было не просто местом, где отстоять службу и спеть аутентично по крюкам, в надежде на посмертные блага. Это было центром народной силы, местом где люди собираясь становились сопричастными с Творцом сущего мира. Здесь рождалась сила вынести любые испытания. Оттого за десять лет религиозной свободы было отстроено несметное количество храмов.
Но сегодня мы не то что крышу в монастыре поправить не можем, но и знать не хотим где собственно он, старообрядческий монастырь, находится. Каждый остался за своей околицей и выгребает, как может. Свой приход, свой предел, своя жизнь и куча дел. И что-то поменялась в христианине, с тех пор, как он держал веру, несмотря ни на что, делал это не в одиночку, но в сообществе, и в единстве. Оттого и восставали монастыри из пепла, вокруг них била русская богоискательская жизнь, там лилась непрестанная молитва, время облекалось в вечность и рождались ответы на вызовы современности. Кто чувствовал монашескую молитву, тому излишне объяснять её действенную силу, кто не чувствовал тот не поймет, о чем тут речь.
И вот оглянись, задумайся, и предстанет печальная картина, в которой ощущение былой вселенской широты размежёвано и отгорожено на надельчики. Состояние старообрядческого монашества, открывается трагической картиной христианского ренессанса в этот век потребления. И самое печальное, что утрачен не то что опыт монашеской жизни, но понимание того сокровища, которое открывается за её обретением.
Вдумчивого просмотра!
P.s.: В сем “плаче Ярославны” к сожалению отражается и внутреннее ощущение автора, оттого он и видит в себе право изъясняться в подобном тоне, так как все сказанное относит на свой счет, в первую очередь.
| Автор(ы): | Анатолий Бочкарев |
|---|---|
| Медиа: | Анатолий Бочкарев |