В романе Татьяны Толстой «Кысь» живописуется наше недалекое будущее. После ядерной войны люди одичали и оскотинились, утратив многое из прежней культуры. Самая ощутимая утрата – книги.
Главный герой романа молодой писарь Бенедикт живет в городке Федор-Кузьмичске, образовавшемся на месте разрушенной Москвы, и переписывает на бересту творения местного диктатора «набольшого мурзы» Федора Кузьмича.
Вот переписывает Бенедикт стихи:
Нард, алой и киннамон
Благовонием богаты:
Лишь повеет аквилон,
И закаплют ароматы.
И думает: «Эка! Ну-ка, поди ж тут разбери, что куда закаплет. Да, много всяких слов знает Федор Кузьмич, слава ему. Дак на то он и поэт».
Крякнет Бенедикт и в бороде почешет. А вместе с ним крякнет и современный читатель. Это на каком языке написано?
На русском! И написано не кем-нибудь, а самим Пушкиным. Стихотворение называется «Вертоград моей сестры» и является переложением строк библейской Песни песен (4, 12-16):
Вертоград моей сестры,
Вертоград уединенный;
Чистый ключ у ней с горы
Не бежит запечатленный…
Почему же непонятно? Да потому, что написано высоким стилем. Как известно, в прежние времена ученые делили русский язык на три стиля (штиля): высокий, средний (посредственный) и низкий. Такое деление предложил Ломоносов в сочинении «О пользе книг церковных в российском языке».
В наши дни, когда в научно-популярных книгах рассказывают о трех стилях, обычно вспоминают рассказ Герцена о старом лакее: «Покойник учил мальчишек “пчелиному” языку и, таская иногда за волосы, приговаривал: “А ты, мужик, знай: я тебе даю, а барин изволит тебя жаловать; ты – ешь, а барин изволит кушать; ты спишь, щенок, а барин изволит почивать”».
Подмечено верно. Высокий стиль требует слов «почивать» и «почить», родственных церковнославянским глаголам «почити» и «препочити»: «И препочи [Бог] в день седмыи от всех дел Своих» (Быт. 2,2). Средний стиль требует нейтрального слова «спать». А низкий стиль употребляет глаголы «дрыхнуть» и «кимарить / кемарить». Разница в употреблении этих слов очевидна каждому.
Ломоносов связывал высокий стиль с церковнославянским языком, который называл «славенским диалектом». О высоком стиле ученый писал: «Первой составляется из речений славенороссийских, то есть употребительных в обоих наречиях, и из славенских, россиянам вразумительных и не весьма обетшалых. Сим штилем составляться должны героические поэмы, оды, прозаичные речи о важных материях, которым они от обыкновенной простоты к важному великолепию возвышаются».
Церковнославянский язык Ломоносов описывал так: «Ясно сие видеть можно вникнувшим в книги церковные на славенском языке, коль много мы от переводу Ветхого и Нового Завета, поучений отеческих, духовных песней дамаскиновых и других творцев канонов видим в славенском языке греческого изобилия и оттуду умножаем довольство российского слова, которое и собственным своим достатком велико и к приятию греческих красот посредством славенского сродно». Язык «книг церковных» Ломоносов считал достаточным для того, чтобы умножать «довольство российского слова».
Сейчас знание церковнославянского языка неотделимо от православного богослужения. Неверующий человек, не молящийся дома и в храме, не знает «славенский диалект». Впрочем, увы, и для многих верующих язык богослужения является бессмысленным набором труднопроизносимых слов.
Как не вспомнить кинорежиссера Якина из фильма «Иван Васильевич меняет профессию». Пытаясь разговаривать с Иваном Грозным по-старинному, он просит подсказки: «Зинаида, подскажи мне что-нибудь по-славянски! Паки, паки… Иже херувимы…».
Но даже Якину будет очевидна разница между словами среднего и низкого стилей и словами высокого стиля (церковнославянского языка). Есть же разница между «царскими воротами» и «царскими вратами», «городом обречённым» и «градом обреченным», «голосом вопящего» и «гласом вопиющего».
Одно дело, когда мы читаем в славянской Библии: «Глаголет свидетельствуяи сия: Ей, прииду скоро! Аминь. Ей, гряди, Господи Исусе!» (в синодальном переводе: «Свидетельствующий сие говорит: Ей, гряду скоро! Аминь. Ей, гряди, Господи Исусе!»). И другое дело, если перевести эти слова на современный язык: «Говорит свидетельствующий об этом: Да, Я приду скоро! Аминь! Да, приходи, Господин Исус!» (Откр. 22,20).
Впрочем, даже в современном переводе будет кое-что из церковнославянского языка – суффикс действительного причастия настоящего времени «ущ / ющ / ащ / ящ». В нашем языке этот суффикс вытеснил древнерусский суффикс «уч / юч / ач / яч». Слова, образованные по правилам древнерусской грамматики, сохранились в современном языке, но из разряда причастий перешли в разряд прилагательных: «вонючий / воняющий», «гремучий / гремящий», «лежачий / лежащий», «могучий / могущий» и проч.
Церковнославянские слова и грамматические формы, даже если они мало используются или вовсе забыты, составляют сокровищницу нашего языка. Всякий начитанный человек может щегольнуть таким изысканным украшением, как, например, двойственно число.
Вот в 1962 году всем известный Корней Чуковский пишет поэту Всеволоду Рождественскому: «А дальше “видеста очи мои” то же самое, что и ваши». И Чуковский, и Рождественский понимали, что это слова из Евангелия от Луки (2,30). Они также понимали, что «видеста» – двойственное число аориста (одной из форм прошедшего времени).
Таким образом церковнославянский язык, веками оказывавший влияние на речь наших предков, стал для русского языка своеобразным консервирующем веществом. Благодаря языку богослужения в нашей речи сохранились многие древние слова: чело, очи, ланиты, уста, выя, перси, десница, шуица и проч. Пусть сейчас они редко употребляются, но они сохранились. Сохранилась сложная грамматика, которой, кстати, совершенно лишился болгарский язык – ближайший родственник церковнославянского языка.
Известно выражение древнехристианского писателя Тертуллиана: «Душа по природе христианка». Так вот, каждый русский человек по природе своей является христианином, следовательно, может свободно читать по-церковнославянски и понимать читаемое. Нужно просто не лениться. И тогда непонятные «Иже херувимы» станут ясными, как Божий день.
Церковнославянский язык веками оберегал нашу речь от вредного влияниях других языков, прежде всего, языков захватчиков – монгольского, немецкого, польского и татарского. Но, как отмечал Пушкин, все изменилось при царе Петре Алексеевиче: «В царствование Петра I начал он [русский язык] приметно искажаться от необходимого введения голландских, немецких и французских слов». Впрочем, искажаться наша речь начала раньше – при царе Федоре Алексеевиче, при котором придворным языком в Москве стал польский язык.
В наши дни повсеместного засилья английского языка (точнее говоря, международного жаргона на основе языка Шекспира и Диккенса) знание церковнославянского языка, как и исповедание христианства, становится обязательным для каждого русского человека. Только «славенский диалект» спасет нашу речь от всяких брокеров, ваучеров, киллеров, кулеров, менеджеров и прочих фьючерсов.
В наши дни нельзя быть русским и не быть христианином. Нельзя быть русским и не молиться по-церковнославянски!
| Автор(ы): | Дмитрий Урушев |
|---|