В XVIII веке в России появляются многочисленные беженцы из Грузии, спасавшиеся от турецких и персидских захватчиков. В 1729 году в Москву прибыл грузинский царь Вахтанг VI, сопровождаемый трехтысячной свитой. Русское правительство предоставило Вахтангу земли на окраине Москвы. Сегодня о существовании в столице Грузинской слободы напоминают названия Большой и Малой Грузинских улиц и Грузинского переулка.
В 1731 году царь Вахтанг предоставил участок на нынешней Большой Грузинской улице армянам, которых было много в его свите. На участке была построена армянская церковь Успения Богородицы, здесь же находилось армянское кладбище. В царской России армяне-монофизиты, подобно старообрядцам, приравнивались к иноверцам. Возможно, неподалеку от армянского кладбища располагалось старообрядческое кладбище «у Тверской заставы». Оба погоста были закрыты во время чумы 1771 года.
Среди грузинских беженцев было немало дворян. Одно благородное семейство в 1761 году приняло русское подданство и получило русскую фамилию Грузинцевых. Скорее всего, эти дворяне находились в свите грузинского царя Теймураза II, прибывшего в 1761 году в Петербург «на поклонение ее императорскому величеству монархине всероссийской».
Грузинцевы получили небольшое поместье – село Кармалейка Вольского уезда Саратовской губернии. В этом селе в конце 1770-х годов (точная дата неизвестна) появился на свет Александр Николаевич Грузинцев – будущий поэт, некогда довольно известный, а ныне совершенно забытый.
Детство Грузинцева прошло в городке Юрьевце-Поволжском, где его отец был городничим. Здесь в 1652 году святой священномученик и исповедник Аввакум Петров несколько месяцев служил протопопом собора Входа Господня в Иерусалим. Вероятно, Грузинцевы не понаслышке знали о старообрядчестве. Но для них, как и для многих «просвещенных» людей той эпохи, оно было всего лишь «расколом».
Александр Николаевич Грузинцев с отроческих лет проявлял склонность к сочинительству стихов. Однако жизнь его была совершенно не поэтической, а уныло-прозаической. В юности он поступил на военную службу и до самой смерти служил то в армии, то на гражданских должностях, пока не скончался в нужде в Петербурге. Точная дата его смерти неизвестна – около 1820 года.
Из-под пера Грузинцева вышло несколько поэм и стихотворных трагедий. Они написаны тяжеловесным и неуклюжим слогом, над которым потешались современники. Например, Александр Федорович Воейков в сатире «Дом сумасшедших» так изобразил Грузинцева:
Вот Грузинцев! Он в короне
И в сандалиях, как царь.
Горд в мишурном он хитоне,
Держит греческий букварь.
Своим важнейшим сочинением Грузинцев считал поэму «Петриада», посвященную царю Петру I, над которой работал шесть лет. В ней Грузинцев подражал неоконченной поэме «Петр Первый» Михаила Васильевича Ломоносова и поэме «Россиада» Михаила Матвеевича Хераскова. «Петриада» написана в начале XIX столетия, но следует устаревшим правилам классицизма XVIII века. Поэтому ее язык донельзя высокопарен и напыщен, что, впрочем, не помешало «Петриаде» выдержать два издания. Первое вышло в Петербурге в 1812 году, второе – в 1817-м.
Василий Андреевич Жуковский на страницах журнала «Вестник Европы» выступил с критикой поэмы. Он удивлялся смелости замысла Грузинцева: «До сих пор никто еще не дерзал вступить в следы Ломоносова и шествовать далее на скользком поприще прославления эпическою трубою дел Петра Великого». И отмечал несовершенство слога поэмы: «Что это за велеречие и к чему оно? К чему служит такая расточительность?»
Чем же может заинтересовать громоздкая «Петриада» современного читателя? В ней впервые в светской литературе XIX века упоминается имя протопопа Аввакума.
Описывая Хованщину – московский стрелецкий бунт 1682 года, Грузинцев влагает в уста Петра такие слова:
Едва к художеству простер я слабы руки
Построил корабли и мысль вперил в науки,
От суеверия вдруг туча поднялась,
Чревата бурями к престолу понеслась.
Под видом святости свое смертельно жало
Для пагубы моей безбожие скрывало.
Сколь много зла нанес непросвещенный ум,
Расколом тем, что ввел в Россию Аввакум!
Самбулов из числа грубейших изуверов
И множество стрельцов, ханжей и лицемеров,
Всем сонмищем пристав к совету злых бояр,
И церкви, и царям готовили удар.
Здесь Грузинцев подражает Ломоносову. В его «Петре Первом» описывается посещение царем Соловецкого монастыря и беседа с тамошним архимандритом Фирсом, во время которой Петр вспоминает Хованщину:
Монарх воспомянул, коль много от раскола
Простерлось наглостей и к высоте престола,
Вздохнув, повествовал ужасную напасть…
Другая мне гроза и мрак сгущенных туч
От суеверия и грубости восходит
И видом святости сугубый страх наводит.
Ты ведаешь, раскол, что начал Аввакум
И пустосвят-злодей, его сообщник дум,
Невежество почтет за святость старой веры.
Пристали ко стрельцам ханжи и лицемеры:
Хованский с сыновми, и мой и церкви враг,
Не устыдился быть в совете побродяг.
«Пустосвят-злодей» – святой священномученик и исповедник Никита Добрынин, суздальский священник, во время Хованщины деятельно выступавший за восстановление поруганного православия и казенный после подавления бунта.
В чем же по мысли Грузинцева заключалась «смертельно жало» старообрядчества, угрожавшее «и церкви, и царям»? В неповиновении властям, в хуле «на веру, на царя».
Вслед за Ломоносовым описывая посещение Петром Соловецкого монастыря, Грузинцев также пересказывает беседу царя с Фирсом. Тот показывает Петру могилы иноков-староверов, погибших при Соловецком разорении – взятии обители царскими войсками в 1676 году, и вкратце объясняет зловредность «раскола»:
Беседуя так, Фирс вне храма показал
Воздвигнуты бугры и слово продолжал:
«Се суеверия знак пагубный, плачевный!
Злодеев кости здесь хранятся погребенны.
Незапной смерти их виною был раскол,
Ведущий наглый сонм к свершению крамол.
Сколь много пострадал от них и твой родитель!
Не усмирил невежд ни суд, ни меч-крушитель!
Неистовый сей род в упорстве пребывал,
На веру, на царя хулу из уст рыгал.
Иные, обуяв, на вольну смерть дерзали
И собственную грудь в отчаянье пронзали,
Другие жизнь свою преторгнули огнем.
Дымилась храма вкруг текуща кровь ручьем».
И здесь Грузинцев подражает Ломоносову:
Сие в ответ дал Фирс и, указав на следы,
Где церковь над врагом семь лет ждала победы,
Сказал: «Здесь каменны перед стеной валы
Насыпаны против раскола и хулы.
Желая ереси исторгнуть, твой родитель
Исправить церкви чин послал в сию обитель,
Но грубых тех невежд в надежных толь стенах
Не преклонил ни глад, ни должной казни страх.
Крепились, мнимыми прельщенны чудесами,
Не двигнулись своих кровавыми струями,
Пока упрямство их унизил Божий суд:
Уже в церковной все послушности живут».
У Ломоносова «каменны валы» – осадные сооружения, возведенные воеводой Мещериновым при осаде монастыря. Михаил Васильевич, уроженец Поморья, знал о многолетнем Соловецком сидении. Грузинцев же, слепо следовавший за Ломоносовым и не знавший обстоятельств осады обители, превратил «валы» в «воздвигнуты бугры» – могилы иноков-староверов.
Кроме того, Грузинцев приписал соловецким инокам «вольну смерть» – самоубийства, чего не было в действительности. Иноки были казнены Мещериновым. Поэт мог слышать о массовых самоубийствах старообрядцев-беспоповцев в Поморье, имевших место в конце XVII – начале XVIII столетий. Действительно, тогда многие «жизнь свою преторгнули огнем». Но к осаде Соловецкого монастыря это не имело отношения.
Что Ломоносов, что Грузинцев, оба стихотворца недоброжелательно относились к старообрядчеству. Для Михаила Васильевича оно – «суеверие», «грубость» и «невежество». Староверы – «ханжи», «лицемеры» и «побродяги». Столь же неодобрительно Ломоносов высказывается о старообрядцах в «Гимне броде».
Для Грузинцева старая вера – «суеверие», «безбожие» и хула «на веру, на царя». Старообрядцы – «злодеи», «наглый сонм» и «невежды». Пройдет почти сто лет, прежде чем изменится отношение русских литераторов к старообрядчеству. И в 1921 году на страницах альманаха «Дракон» Николай Степанович Гумилев будет защищать сугубую аллилуйю с ревностью начетчика-старовера.
| Автор(ы): | Дмитрий Александрович Урушев |
|---|---|
| Медиа: | Иллюстрации предоставлены автором На верхней иллюстрации:: Соловецкий монастырь. Фотография 1914 года |