В глухой деревне Анциферово Московской области, среди лесов и полей, живёт человек, который решил вернуть к жизни то, что многие уже списали в историю. Андрей Игнашин, потомственный старообрядец, не просто коллекционирует древности или реставрирует готовые изделия – он воссоздал с нуля старинный метод литейного производства, секрет которого, казалось, был утерян навсегда.
В старообрядческой среде лить иконы – это духовное служение. Но знаний об этом нет в учебниках. А нюансов очень много: какую взять землю для формы, как рассчитать температуру заливки, чтобы металл не пошел пузырями.
Андрей собирал знание по крупицам. Сидел в библиотеках, бесконечно много экспериментировал чтобы добиться идеального результата.
— Откуда такое усердие, – спрашиваю.
— Я как-то в одной старой книги прочитал, – улыбается он. – Проклят тот, кто делает образ Божий с небрежением!
Хорошая мотивация – и добавить нечего!
И вот мы отправляемся с мастером в мини экспедицию. В гости к свидетелю ушедшей эпохи — Нине Федоровне Варламовой. Она оказалась дочерью Фёдора Варламова, последнего из известных мастеров, которые еще отливали иконы по-старому, дореволюционному канону. Из её рассказов, из скупых слов и случайных воспоминаний, как из разрозненных частиц мозаики, Андрей восстанавливает технологическую карту. Нина помнила дело рук отца, запах его мастерской, его присказки и сетования на тот или иной сорт земли. И эта память для мастера становится ценнее любого академического труда.
Нина Фёдоровна, как сама она поделилась, с детства наблюдала за работой отца, и ей нередко доводилось участвовать в последнем этапе производства — выпрямлении и полировке нательных крестиков. Конечно, в самой формовке и литье Нина участия не принимала, но этих знаний хватило, чтобы стать для Игнашина живой связующей нитью с ушедшей эпохой.
Самовары и уголь: кустарная экономика по-анциферовски
Когда мы говорим о возрождении древнего литья, обычно представляем себе благородные лаборатории, чистое серебро и закупки меди. Но реальность, которую открыла Нина Фёдоровна, оказалась прозаичнее.
Андрей Игнашин долго не мог понять главного: откуда в советское время простые крестьяне брали медь для «незаконного» литья? Ведь, за производство церковной утвари, крестов, икон, когда по телевизору «обещают показать последнего попа» дело было не самое спокойное. И здесь хранительница традиции обронила фразу, которая переворачивает всё привычное представление о ремесле.
«Самовары переплавляли»
— Вот так просто, без пафоса, объяснила Нина Фёдоровна. — Их приносили нам жители деревни, да и часто мы собирали их по дороге. Кто-то выбросит, а мы подберем.
Сын Нины, Игорь, добавил деталь: «Помню, около кузницы лежала этих самоваров гора. Многие из них были с дырками. Но мы все брали».
И вот прогоревшие, прохудившиеся самовары — вчерашние атрибуты деревенских чаепитий — обретали вторую жизнь. Они не шли в утиль, не переплавлялись на заводе в безликую чушку. В руках Варламовых дырявый бок превращался в строгий лик Николая Чудотворца, в каноничный восьмиконечный крест, в тонкую вязь «Спаса Нерукотворного». Медная душа самовара, согревавшая когда-то крестьянские вечера, уходила в вечность уже как свящённый крест или икона.
Уголь, собранный по шпалам
Но медь — это только половина дела. Старинное литьё в земляные формы требует жара, который мог дать угль. А где в глухой деревне, в эпоху дефицита, взять топливо для горна?
«Уголь для топки мать собирала по линиям железной дороги и всё домой на себе тащила, машин-то не было. Вот состав пройдёт, видит, что женщина уголь собирает, да сбросят ей ещё, помогут. Люди разные бывают, чаще хорошие попадались», — говорит рассказчица.
Картина, достойная кисти художника: вдоль путей, среди гравия и шпал, склонившись, женщина собирает россыпи чёрного топлива. А из кабины проходящего состава машинист замечает знакомую фигуру и, не сбавляя хода, скидывает на обочину несколько кусков покрупнее. Жест молчаливой помощи, не оформленный ни накладными, ни приказами, — простая человеческая поддержка.
Смысл ремесла
Для нас, современных людей, привыкших кликнуть «купить» и получить материал в идеальных брусках, этот рассказ звучит почти неправдоподобно. Но именно в этой вынужденной бедности, в этой кустарной «экономике выживания» и таится подлинная природа старообрядческого художественного литья. Это не элитарное искусство для музеев. Это ремесло, выросшее из земли, из отходов, из подаяния, из того, что «по дороге подберёшь». И именно оттого каждая икона, отлитая в Анциферово, несёт в себе не только молитву, но и память о тех хороших людях, что сбрасывали помощь на ходу. Именно эта безыскусная, суровая правда и делала то литьё живым.
И вот после того как самовары переплавлялись, уголь собирался по шпалам, а в земляных формах рождались тонкие силуэты нательных крестов, наступал самый тревожный этап. Сделать крестик — полдела. Нужно ещё донести его до людей, не угодив за решётку. Везти в открытую партию «незаконных культовых изделий» означало играть с огнём. И тут в ход шла извечная крестьянская смекалка.
Бидончик и пять копеек
Прятали кресты в бидончике с молоком. Простая, гениальная маскировка: едет девушка из деревни с продуктами — что тут подозрительного? Милиция если посмотрит — молоко, ну и пусть едет. А под белой плёнкой, на дне, лежат аккуратными стопочками крохотные кресты. Стоили они недорого — всего пять копеек штука. Но в одной поездке отец давал с собой сто, а то и двести штук. Пять-десять рублей — сумма по тем временам весьма ощутимая, но главное даже не деньги.
Для людей, которые не могли купить крест открыто – эти пять копеек были ценой свободы веры. Крестик из Анциферово становился исповедью.
Варвара с Рогожского
На месте, в Москве, Нину Фёдоровну уже ждала женщина по имени Варвара, заведовавшая тогда хозяйственными делами в Рогожском. «Она нам уже как родная стала», — с теплотой вспоминает рассказчица. Варвара забирала бидон, рассчитывалась — и крестики исчезали в недрах знаменитой общины.
А оттуда, с Рогожского, они расходились уже по всему огромному Союзу. В Молдавию, в Белоруссию, в далёкие сибирские деревни и южные города. Кто-то специально ехал за ними за сотни вёрст, кто-то передавал через знакомых и родственников. Так маленькие анциферовские крестики, отлитые из дырявых самоваров, согретые углём, собранным по железнодорожным путям, и спрятанные в молочном бидоне, оказывались разбросаны по всей России. Они ложились на груди тысяч староверов, соединяя разорванную сеть традиции.
Дружба с учасковым
Самое удивительное в этой истории — не только то, как крестики везли в бидоне. А то, что мастерскую ни разу не закрыли. Хотя знали о ней многие.
«Мы часто стояли и в окна смотрели, чтобы милиции не было. Кто-то может доносил, а может им просто нужно было заработать, но они знали, что отец льет крестики».
Был обыск. Но найти ничего не удалось, Варламов быстро прятал все опоки и формы для литья. Помимо этого, в кузницу был протянут звоночек, который нажимали, если рядом появлялись посторонние, «чтобы отец мог быстро вернуться в дом».
А потом – странное дело. «Позже милиция уже друзьями стали. Участковый наш – человек необыкновенно хороший. Я его как сейчас помню, подружились они с отцом крепко».
Возвращение утраченного ремесла
Мы три года назад писали о тернистом пути Андрея Игнашина который в 2015 году начал с нуля осваивать и кропотливо восстанавливать утраченную технологию ручного медного литья в землю от первой печи в теплице и советского пылесоса до переезда в дом потомственных литейщиков Варламовых, где были найдены дореволюционные образцы, позволившие наконец добиться нужного качества литья, но сегодня взяв в руки его литье трудно поверить, что ещё несколько лет назад этот метод считался мёртвым. Эти литые иконы не копируют старину в грубой подражательной манере — они являются ею, потому что созданы по тем же законам, из тех же материалов и с тем же благоговением, которое было свойственно мастерам дониконовской Руси. Так и вспоминается фраза, сказанная Андреем в начале нашей встречи
«Я как-то в одной старой книги прочитал…»
| Автор(ы): | Виктория Рылова |
|---|