Заключительная часть внушительной статьи «Интеллигенция и народ», вышедшей в журнале «Церковь» в 1914 году (первые две части можно почитать здесь и здесь). Наука не всегда может нравственно совершенствовать людей, и часто в интеллигентном человеке наряду с высоко развитыми очагами мышления уживается страшная порочность и низость души. Нужно неразрывно слить идеалы христианства и науки, чтобы проявить их облагораживающее действие. А такое под силу только старообрядчеству, где разъединения между интеллигенцией и народом не наблюдается.
Но мне, конечно, укажут, как же в таком случае примирить христианское представление о душе с другой чертой народов, находящихся на низших ступенях цивилизации — с их беспримерною жестокостью к не своим, доходящей до людоедства. Вот здесь-то, мне кажется, действительно сказывается их умственное убожество, недоразвитие очагов мышления, неспособность, как я уже сказал, осмысливать творение Божества, безотносительно к своему имени. Это же, например, заставляет их поклоняться идолам; но душа здесь не при чем: проявление злой воли и умственной грубости берет в данном случае руководящую роль в поступках, и этого христианская религия никогда не отрицала, стоит только открыть хоть Библию, чтобы убедиться в этой простой истине. Представители монистического понимания природы человека в своих доказательствах отсутствия души ссылаются обычно на абсолютных идиотов, у которых они усматривают, вместе с отсутствием умственных способностей, отсутствие и душевной деятельности. Но прежде всего исключения, как говорится, только подтверждают правило; а потом можно насчитать немало фактов и указать немало лиц, когда человек со стороны фронетальных клеток развит очень плохо и вообще не способен к развитию, а со стороны души, что называется, золото.
Таким образом, с какой бы стороны мы ни подошли к монистической теории Геккеля, всюду видна ее несостоятельность; точно так же несостоятельна и его теория происхождения воли, и так-называемая клеточно-зародышевая теория любви, но на этом мы останавливаться не будем, потому что это завело бы слишком далеко, хотя может быть, и выяснило бы нам очень многое. Другое указание монистов, что великие ученые вместе являются обладателями и великих душ, как и пример идиотов, очень несостоятельно, да собственно и не всегда тоже верно. Наполеон, например, был, конечно, великий ум, и бесспорно отличался «высшей духовной деятельностью», но, так же бесспорно, не имел души, как ее понимает христианство. С монистической точки зрения, с точки зрения на душу, как на простое физиологическое отправление мозга, это явление было бы совершенно необъяснимо, и по необходимости пришлось бы не только Наполеона, но и бесчисленное множество других великих кровопускателей всех времен и народов причислить к лику велико-душевных людей. Несмотря на то, что всю свою жизнь они только то и делали, что всячески вытравляли из человечества всякое понятие о справедливости, и над порывами души смеялись, как над излишней сентиментальностью. Можно даже утверждать, что здесь чрезмерно и односторонне развитые очаги мышления не только не повысили душу и ее нравственную импульсивность, но и свели таковую до чрезвычайного минимума. И если, например, можно было бы со времён «ренессанса» до наших дней раскинуть в одной гигантской панораме жизнь высших классов (которых, конечно, формально нельзя упрекнуть в фронетальном недоразвитии) в связи со всевозможными родовыми и должностными придворными интригами, как мягко выражаются, а определеннее было бы назвать — придворными злодействами, то картина поистине получилась бы великолепная по своей грязи и подлости, а, следовательно, и душевной низости фронетально развитых классов, и жизнь дикарей уж не шутя показалась бы красивой мечтой, общественным труднодостижимым идеалом.
Я потому так долго остановился на выяснении изложенных вопросов, чтобы показать, что наука не всегда может нравственно совершенствовать людей, и часто, очень часто в интеллигентном человеке, наряду с его высоко развитыми очагами мышления, уживается страшная порочность и низость души. Но, повторяю, я далек от мысли отрицания облагораживающего влияния науки на человека, я только утверждаю, что наука в полном смысле этого слова никогда достоянием всего народа по своей сравнительной аристократичности быть не может, и на основании ее (абсолютно таких, как выше указано) гипотез и умозрений нельзя составить положительного строго-законченного и вместе простого и доступного всякому мировоззрения, и не только потому, что для этого нужно обладать незаурядным умом и большим досугом, но и потому, что научные гипотезы так же быстро падают, как и возникают, и число мировых загадок не только уменьшается, но с поражающей быстротой обнаруживает повышательную тенденцию. Это с одной стороны. С другой — как мы видим, наука сама по себе не предрешает вопроса о нравственном самосовершенствовании, как было говорено в предыдущих статьях, и основывают свои надежды великие гуманисты о нравственном перерождении человечества, о будущем золотом веке, и, следовательно, нужно искать новых путей для приведения этого чаяния в исполнение. Этим новым путем, по нашему крайнему мнению, и должно служить указанное нами согласное действие науки и христианской религии, а это в свою очередь, заполнит пропасть между интеллигенцией и народом; но об этом мы еще скажем ниже.
Но если верно, что наука, несмотря на все свое бесспорное облагораживающее влияние, всё-таки далеко не действует на человека в том отношении, как это было бы желательно с точки зрения их будущего общественного идеала, то ясно, что религия по количеству нравственного своего воздействия на души и по своей простоте и доступности для восприятия стоит неизмеримо выше науки: но действуя отдельно друг от друга и религия, и наука по человеческому недомыслию, в значительной мере парализуют деятельность одна другой, задерживая конечное достижение заданий; тогда как задания эти, продолженные во времени, как было указано, соприкасаются и даже, пожалуй, в значительной мере делаются тождественны. Но надо, конечно, заметить, что только тогда возможно будет согласное действие религии и науки, только тогда будет возможно достижение задания, когда возьмутся чистые принципы, чистые идеалы той и другой, без всяких чисто человеческих наслоений в виде всевозможных суеверий, и часто в виде простых приспособлений обоих факторов к человеческим потребностям. В этом, например, последнем до виртуозности дошла русская господствующая церковь, освящающая своим авторитетом поступки, бесспорно, в корне противоречащие чистоте как христианского, так равно и научного идеала. Ее жизненный практицизм, приспособляемость дошли до последних пределов возможности, и вечный животворный христианский идеал принесен в жертву временному, преходящему, и притом темному, мрачному. Она застыла в своих творческих формах, скристаллизировалась, тогда как, например, древняя Церковь горела неугасимым огнем творческой мысли. Да и вполне понятно: там церковь, как понятие, была неотделима от народа и народ от церкви, а в народе всегда достаточно творческих сил. Из этого замороженного состояния господствующей церкви вытекает и ее противодействие современной не лакействующей научной мысли, потому что наука, без сомнения, повышает творческие силы народа, а это, разумеется, далеко не к благополучию руководителей синодального церковного корабля.
Старообрядчество с этой стороны находится в лучших условиях: оно не представляет собою огромного вагона-холодильника, как официальная церковь, а кипит теми творческими силами народа, которые отличали церковь первенствующую, и наука для него не страшна, а, наоборот, должна быть желательна, как ингредиент, повышающий творческую импульсивность. Но к этому первостепенной важности вопросу надо подходить осторожно: нужно неразрывно слить в представлении идеалы христианства и науки, и только тогда возможно будет их согласное действие. Наука, как мы видели, пригодна для нравственного перерождения человека только отчасти, религия, как история доказала, обладает здесь непререкаемыми преимуществами, и, в то время как наука большинству народа слишком аристократична для понимания, религия в той же мере проста и доступна. А отсюда следует, что если религии дать в помощь науку, то результат их совместного действия на нравственное состояние людей, как мы уже и говорили, удесятеряется. Наука в своих общих выводах неизмеримо скорее станет достоянием широких масс, и, облагораживая человека со стороны его мыслящего аппарата, усилит интенсивность действия религии на чувство справедливости, а в этом-то последнем и заключается альфа и омега намеченных достижений религии и науки: без него, без этого чувства справедливости невозможно ни нравственное состояние, ни лучшее будущее. Господствующая церковь в церковно-нравственном отношении есть учреждение аристократическое и, как таковое, она никогда не сумеет помириться с наукой, как фактором общественно-нивелирующем, и, следовательно, не сумеет перекинуть мост от интеллигенции к народу и не замостить разделяющей их пропасти. Старообрядчество же наоборот: по происхождению своему оно, как мы видели, строго демократично и ему общественно-нивелирующего значения науки бояться не приходится. Старообрядчеству, следовательно, легче перекинуть мост от интеллигенции к народу и замостить разделяющую их пропасть, хотя бы потому, что в настоящее время между старообрядческой интеллигенцией и старообрядческим народом разъединения не наблюдается, и надо думать, что такого и не последует, потому что у нас перед глазами есть уже неприглядность этого явления и повторять его не следует; задача старообрядческой интеллигенции — постараться направить отдельные ручьи в одно русло и мощным потоком двинуться на борьбу за лучшие заветы христианства и науки.
| Автор(ы): | Подготовила Анна Преснякова |
|---|---|
| Источник: | Журнал "Церковь" 1914 |