Интеллигенция и народ. Помогает ли наука улучшению нравственности?

Пропасть между безбожной интеллигенцией и народом, живущим низменными помыслами, волновала русских мыслителей начала XX века. Они понимали огромную грозящую опасность такого общественного раскола и им виделось, что вера, наука и образование будут тем спасительным мостиком, который не даст случиться распаду. Журнал «Церковь» в статье «Интеллигенция и народ» в 1914 году размышляет о полезности науки, но в то же время и её опасности, если она пытается душу представить в виде каких-то клеток мозга.  

За последнее время, время упадка и общественной апатии, особенно остро почувствовалось разъединение интеллигенции и народа. Интеллигенция ушла в себя, в свой внутренний самоанализ, занялась критической проверкой своих верований, унаследованных от «эпохи великих реформ» и семидесятых и восьмидесятых годов, стала переоценивать прежние ценности, ниспровергать прежние кумиры, замкнулась в своем, если можно так выразиться, ученом аристократизме, в своих утонченных культурно-психологических переживаниях, дошедших, кстати сказать, во многих своих проявлениях до полнейшего абсурда, граничащего с безумием. Литература последних лет полностью отразила это настроение или, вернее сказать этот душевный болезненный надлом интеллигенции, и вместо прежних обыденных героев с их общими человеческими свойствами, стали выводиться типы моральных дегенератов в роде арцыбашевского Санина (речь о романе писателя Михаила Арцыбашева «Санин» 1907 года, прим. «Старообрядцы»), героев Каменского, «Ключей счастья» Вербицкой, «Екатерины Ивановны» Андреева и т.д. и т.п. Это с одной стороны. С другой — поплыли туманные галлюцинации какого-то своеобразного литературного мистицизма, отвернувшегося и от позитивного знания и не посмевшего смело, не робея, взглянуть и по ту сторону стен, или за те ворота, около которых вьется блудливый в своем ничтожестве андреевский Анатэма (пьеса Леонида Андреева «Анатэма» 1909 года, прим. «Старообрядцы») –мистицизма, занявшего какую-то неопределенную позицию, остановившегося на полпути и выродившегося в своем продолжении в футо-эго-футуризм.

Но, по существу, это не настоящий мистицизм: настоящий, чистый мистицизм всегда имеет какую-нибудь прочную основу в самом себе, в своей внутренней интуиции, и может создавать в своей области положительные ценности. Мистицизм, например, Андреева топчется на месте, около стен, из-за которых ему чудится ехидный «красный смех», и, как таковой, положительных ценностей создавать не может. Зато он может создавать и создает ценности отрицательные, одна из которых и есть разъединение интеллигенции и народа, хотя сам он — явление, как я уже заметил, чисто производное, отраженное, результат душевного надлома и идейной растерянности интеллигенции. А это последнее, как увидим ниже, имеет свою причину. Но нас, главным образом, занимает сейчас вопрос самого разъединения интеллигенции и народа, найдя причины его, мы вместе с тем найдем и причины последнего.

А причины эти очень просты. «Исконная пропасть — писал однажды философ, — между интеллигенцией и народом до сих пор еще не заполнена. До сих пор через нее не перекинут мост». К этому можно, не преувеличивая, прибавить, что не только мост ещё не перекинут, но, наоборот, в последние годы пропасть еще более углубилась, обозначилась резче и определеннее, но удивляться этому положительно не приходится. По существу, это даже вполне законно, потому что общих точек соприкосновения у интеллигенции и народа только одна — недовольство существующим ненормальным правопорядком, взаимоотношением между властью и народом, да и эта последняя у той и другой стороны обусловливается далеко не сходными мотивами. В то время как интеллигентный человек в значительной части побуждений борется с существующим правопорядком из соображений свойства идеального, народ — из простых, самых грубых и, с точки зрения интеллигентного человека, даже низменных, шкурных или, как их называют, экономических соображений. В остальном же во всем у народа (в тесном смысле слова) и интеллигенции никаких точек соприкосновении не было и нет. В области духа они никогда ни в одной точке не соприкасались. Да и соприкасаться при настоящем положении дел не могут. В этой области густая толща народа живет теми же идеалами и представлениями, что и 200-300 лет назад. По-прежнему для него всякий интеллигентный человек прежде всего — барин, существо из-за черты. И как бы справедливо не кричали неумеренные дифирамбристы о победоносном поступательном ходе науки и ее демократичности, она все-таки всегда была и будет аристократичной.

Аристократична она в своем происхождении, аристократична и в своем поступательном ходе. Возражать против этого – значит заведомо поступать недобросовестно. Аристократизм науки сказывается и в том, что истинно-ученых очень и очень немного; ее истины для средних умов далеко не легки для восприятия; на основании ее изысканий (кстати сказать, абсолютно очень шатких) нельзя составить целостного и вместе простого и доступного всякому мировоззрения. Относительный аристократизм науки проявляется не только на ее высших ступенях, но и на самых элементарных, если, конечно, к последним причислимо название — наука. Однажды мне пришлось разговаривать с одним очень умным и, пожалуй даже талантливым учителем, занимавшимся очень много со взрослыми; на вопрос: какова, по его наблюдению, относительная восприимчивость у слушателей к научному мышлению, разумевая под этим способность самостоятельно  разбираться и ориентироваться в материале, в процентном отношении? Я получил ответ: не больше пяти процентов. Остальные же научались делать все по готовым образцам, заучивали технику действий, так же, как например, немецкий лексикон, тем дело и кончалось. Самостоятельно же работать были совершенно неспособны. Отсюда (выбрасывая даже все остальные причины) вытекает, что наука –в том размере, чтобы дать человечеству гармонически законченное миросозерцание, чтобы осветить ему «проклятые вопросы» бытия и дать приемлемый критерий для чудес жизни — совершенно неприменима к человечеству в целом. Нужны десятки лет упорной работы человеку даже с большими способностями, чтобы в научных доктринах найти себе целостный источник для объяснения тайны мироздания, и характерно, например, что все колоссы науки, за редкими исключениями, не довольствовались в миропонимании одними научными истинами, а если это так, что же тогда говорить о рядовых членах общества, которых 95% и которые ни по способностям, ни по времени, не могут заняться составлением себе научного миросозерцания. И нам  кажется — факт едва ли оспоримый — что наука сама по себе без сопутствующего ей ингредиента, который упрощал бы ее проникновение в массы, никогда широким достоянием народа в смысле миропонимания не станет, и пропасть между представителями самодовлеющей науки, или в нашем смысле между интеллигенцией и народом будет все расти.

Я понимаю, конечно, что никто и не думает превращать все человечество в Ньютонов, Дарвинов и т. д. Нужна, так сказать, только относительная интеллигентность, которая дала бы возможность отрешиться от многих неприглядных сторон современности, а это, — скажут мне, — безусловно возможно. Прежде чем ответить по существу предполагаемого возражения, я просил бы читателей помнить, что у нас сейчас речь идет о причинах расхождения интеллигенции и народа и что вопрос нами сводится не к безотносительному выяснению желательности или нежелательности науки (против этого никто не спорит), а к относительному, практическому ее действию на нравственное состояние людей, то есть поскольку она в самом деле сама собою, самодовлеюще, так сказать, решает проблему человеческого благополучия, поскольку она приближает человечество к Царству Божию.

Подходя теперь с этим критерием к современному человечеству, мы найдем, что в этой области оно, по недоразумению, разделяется на два лагеря — интеллигенцию и народ. Ошибочно думать, что это наблюдается только у нас: верно, конечно, что у нас, в силу особенных внутренних условий и культурной запоздалости, оно в настоящее время выражено резче и заметнее; но и Запад, например, не освободился от этого, хотя там это по понятным причинам проходит мирно, незаметно. Причина этого явления, по нашему мнению, заключается в том, что два действующих в направлении нравственного совершенствования человечества главных фактора — религия и наука — всячески разъединяются, что выразилось в конце концов в пресловутом утверждении несовместимости науки и религии. С одной стороны — народная масса недоверчиво смотрит на науку, видя ее узурпаторские поползновения на самостоятельное без участия трансцендентных сил решение вопроса; с другой — интеллигенция в своем культурном невежестве считает религию несовместимой с своими культурными взглядами, и с точки зрения нравственного состояния, интеллигенция или ее значительная часть является глубоко невежественной. В чем же секрет этого явления? Конечно, здесь можно получить очень много ответов, но одним из них, и, как нам думается, главным, будет тот, что наука главным образом действует на развитие мышления, тогда как нравственное состояние человека находится в заведывании другого органа тела — души.

Продолжение следует...