Древняя церковь

В течении столетия с 1551 года по 1652, т.е. со времени Стоглавого собора до патриарха Никона, русская православная церковь пребывала в таком спокойствии, и в таком расцвете своих сил, какими она вообще никогда не пользовалась – ни во времена предшествующие, ни во времена последующие. Действительные и неопровержимые факты свидетельствуют об этом. Так, между прочим, утверждает историк русской церкви Филарет Гумилевский, архиепископ Черниговский. Жестоко отозвался он о первых русских печатных книгах. «Богослужебные книги во многом неисправны, а в таком виде они, вместо того, чтобы быть полезными, могли навредить православию» (период IV, № 18, стр. 133). Еще резче отозвался Филарет о древних славянских рукописях. «Разногласие рукописей славянских заставляло терять надежду видеть когда-нибудь в славянских книгах лицо правды святой — то, что могло выходить из московской типографии» (там же, стр. 205).

Таковы обвинения к Русской церкви времен 1551-1652гг. Согласимся на время с этими обвинениями. Пусть в тогдашних книгах были неточности, пусть были погрешности. Но сама вера православная разве в то время не блистала чистотой и апостольской неприкосновенностью. Сила веры разве не двигала горами? Разве не эта сила в смутное время сохранила русскую церковь, государство и народность, и от внутренних беcпримерных во всей русской истории неурядиц, и от сильнейшего натиска со стороны католицизма и со стороны польско-литовской государственной мощи, распоряжавшейся тогда судьбами всей Средней, и отчасти Северной, и даже Южной Европы.

Все это сделала исключительно сила веры. Тот же Филарет чрезвычайно высоко отзывается о русской православной вере в смутное время. «Много, — говорит он, — надобно было твердости, чтобы устоять против такого бурного духа времени, сохранить верность законному порядку, готовому погибнуть от страстей, верность вере чистой, поставляемой в опасность иноверием. И времена самозванцев вместе с тем, как представляют столько мрачного в жизни русских, были временем христианских, славных подвигов для гражданина Минина, для князя Пожарского, для патриарха Ермогена и крестьянина Сусанина. Тысячи вытерпели все ужасное за веру и отчизну или падали жертвами лютости ляхов. Для других подвиги целой жизни окончились венцом мученичества. Преподобный Геннадий, сын несчастного князя Бельского, скрывал знатность под одеждою отшельника. Поляки в 1613 году, разоряя Вологду, осквернили святыню храмов, носили младенцев на пиках по городу, не щадили ничего, не пощадили и дряхлого старца-отшельника, избили и измучили его до того, что он через три дня умер страдальцем. Преподобный Ефросин, с юношеских лет служивший Господу, в 1600 году, по любви к безмолвной жизни, поселился близ Ладожского озера: святостью отшельнической жизни он привлек многих для слушания наставлений его. В 1612 году ляхи напали на пустынную обитель Ефросинову, раcсекли преподобному голову, и он скончался мученически. (там же №40, стр. 298).

Сколько людей в то время перетерпели мученическую кончину, — об этом никаких исторических данных не сохранилось и никакой подсчет, даже только приблизительный, совершенно невозможен. Имеются только крайне скудные и неполные указания. В одном 1605 году в Спасском монастыре погибло более 200 человек, в Черногряжском-702, в калязинском Троицком-68 иноков, в костромском — Богоявленском и Крестовоздвиженском — 22 инока. Уже один этот факт показывает, что пострадавших за веру, за Церковь и за отечество должно исчислять тысячами, сотнями тысяч.

Такая необычайная даже в русской истории вспышка силы веры имела место во время всероссийской смуты, когда, по общему признанию наши богослужебные книги были переполнены всякого рода погрешностями. Допустим, что при патриархе Никоне книги были надлежащим образом исправлены. Но разве через это сила веры в русском народе и в его пастырях усиливалась и увеличивалась? Нет, нисколько.

Во второй половине XVII века господствующая церковь с неимоверною силою боролась со старообрядчеством. Но как? Не силою веры, а огнем и мечом. Не было даже простого убеждения в правильности своего обряда, внешне защищаемого всею государственною и церковною силою.

Во времена петровских реформ в господствующей церкви, именно в ее основном и незыблемом каноническом строе была произведена необычайная брешь, неисправленная до сих пор и, быть может, вообще никогда непоправимая. Теперь это открыто сознается большинством. Большинством же это сознавалось и при самом Петре. В эпоху церковной генеральной ломки. Но сознавалось скрыто, под строжайшим секретом даже от своих ближних. Было сознание, что происходит нечто особенно вредное и непоправимое. Но не было силы воли подать свой голос в защиту окончательно разрушаемых и вечных прав церкви.

Мы имеем в виду не одно уничтожение патриаршества, а петровскую церковную реформу во всей ее совокупности.

Смысл петровской реформы заключается не в уничтожении патриаршего титула, что не особенно важно, а в распылении самой идеи священно-епископского служения. Эта реформа сделала то, что самое понятие о епископе, как печальник за свою паству, за свой народ, отошло в область преданий. Из свободной нивы евангельской, из сферы любви христианской, — в этом собственно и по преимуществу заключается смысл епископства и священства вообще, — епископы были переведены, отчасти насильственно, отчасти добровольно, в разряд государственных чиновников, обязанных беспрекословно исполнять волю начальника и лишенных права защищать свой народ. Через это извратился основной смысл епископства, а вместе с этим и всего священства. Мало — по — малу и церковь вообще превратилась в ведомство, пусть и именуемое «православным», но все же не только не сходное с Церковью по существу, но и прямо противоположное ей.

При двоеперстии, при сугубой аллилуйи и т.д., господствовавшими на Руси в смутное время, сила веры достигла высшего предела. Начиная с патриарха Никона, когда, как утверждают, были введены наиболее правильные обряды и обычаи, сила веры пошла на убыль. Факт знаменательный, но неоспоримый.

Старообрядческая церковь неукоснительно содержала постановления Стоглавого собора и в своей жизни руководствовалась правилами этого собора, т.е. во второй половине XVI в. и в первой половине XVII века.

Все эти ее сыны и все ее представители были твердо уверены в сиянии благочестия на Руси в значительно большей степени, чем где бы то ни было. Все они преисполнены глубокой, твердой и непреклонной веры в непорочность Церкви, в святость всех ее уставов, в чистоту и неприкосновенность содержимых ею обрядов и обычаев. В них не было никакой тени сомнения и недоумений. Они веровали безраздельно и беспредельно. В глубине сердечной веры они признавали за собою священный долг безукоризненно исполнять все предписания Церкви, все ее обряды и обычаи. В этом чувстве, в этой преданности церковным уставам и церковным обычаям, пусть нигде незаписанным, но признанным и охраняемым, сливались все во едину душу и тело едино, — все от простого мирянина до царя и до первосвятителя всей Церкви. Все установленное в Церкви, все признанное всем народом, все сознаваемое за древнее предание и действительно идущее в глубь веков и затеривающееся почти в неведомой исторической дали, — все это считалось не во власти людской, а во власти Божией, святым и неприкосновенным. Цари, святители-митрополиты и патриархи, и даже церковные соборы не считали себя вправе что-либо изменить в этом общепризнанном предании, наоборот — они признавали за собою священный долг и священную обязанность все это сохранять в полной чистоте и неприкосновенности, и восстанавливать, если оно в чем-либо оказалось нарушенным или измененным.

Церковь живет преданием, идущим искони веков, и сама созидает предание в лице своих знаменитых учителей, великих подвижников и мирян, полагавших свои силы на устроение человеческой жизни на началах Евангелия. Но апостольско — вселенское предание, под влиянием тех или иных обстоятельств, или просто с течением времени, может затемниться, измениться. В истинной Церкви совсем изгладиться или уничтожиться оно не может.  И та церковь, которая вовсе утратила апостольско — вселенское предание, уже перестала быть истинной Церковью, хотя бы она и сохранила в своей среде преемственную иерархию.

 Истинные соборы-вселенские и поместные, — все вообще, а не только те, постановления которых занесены в Кормчую, не были реформаторами, а только возобновителями истиннаго предания апостольского и местной церкви, идущего от ее собственных святых. Они не вносили ничего нового, а всегда согласовались с преданием, действующим в Церкви, и установляли его. Также поступали и наши русские древние соборы — Владимирский и Стоглавый. Они ставили своею главною задачей выяснить, каковы предания о том или ином предмете, как поступали в тех или иных случаях наши собственные великие пастыри и угодники, и эти предания вводили под общий писаный закон. Поэтому эти соборы не шли в разрез с общей русской христианской мыслью, а служили ей и укрепляли ее, сами основываясь на ней. Никакой речи о правах вводить что-либо новое и неизвестное у них не было и такой власти они себе не усваивали. Соборам и святителям принадлежала только одна власть: карать пороки. Но карать их не новыми какими-либо законами, а существующими, и улучшать административный порядок по внешнему управлению Церковью и улучшать порядок церковно-богослужебный, опять-таки с полным сохранением основ порядка существующего, общепризнанного, без внесения чего-либо нового, непривычного для слуха и глаза людей.

Что служило внешним показателем этого всеобщего, удивительно стройного и неразрушимого никакою силою единства? Если бы этот вопрос был предложен какому-нибудь умному и начитанному москвичу того времени, то, вне всякого сомнения, он ответил бы следующим образом. Сначала сказал о Святой Троице, о воплощении и о других основных догматах православной Церкви и затем добавил бы; имя Спасителя – Исус, поклоняемся осьмиконечному кресту Христову, знаменуемся двоеперстным сложением и истово, а не с небрежением, восхваляем св. Троицу сугубою ангельскою песнею аллилуйя: все это почитаем неприкосновенным и неразрушимым ни для народа, ни для архипастырей, ни для соборов и при исполнении всего этого должны вести благочестивую жизнь. Иного ответа ожидать нельзя по самому существу тогдашнего общего миросозерцания.

Ответ глубоко старообрядческий. Это самое старообрядчество и было основою всей тогдашней церковной жизни. Эта основа спаивала всех людей в неразрушимое единство и вдохновляла в них великую веру.

 Русские люди того времени глубоко и сердечно веровали, и почитали свою веру неподлежащую никаким изменениям. Праведность и непорочность их веры свидетельствуется даже представителями современной господствующей церкви. Историк Филарет Черниговский так свидетельствует о вере патриарха Иова: «23-го января(1589г) происходило поставление патриарха (Иова)… Нареченный патриарх исповедал на орле пред лицом всего собора, пред Богом и избранными Его ангелами, правду, непорочную веру» (Период IV, стр. 11). Это исповедание праведной веры, добавим мы, выразилось в чтении символа веры по-старообрядчески.

Сами русские почитали свою веру сияющей во всей вселенной. На соборе 17-го февраля 1598г., при избрании на царство Бориса Годунова, об избираемом и о вере было засвидетельствовано: «Всероссийское царство он (Годунов, при Феодоре Иоанновиче) в тишине устроил, воинский чин в призрении о многой милости, в строении учинил, все православное христианство в покое и тишине, бедных вдов и сирот в крепком заступлении, всем повинным пощада и неоскуденные реки милосердия изливались, святая наша вера сияет во вселенной выше всех, как под небесем пресветлое солнце». (С.М. Соловьев, История России, т. VIII, стр. 7, изд. 1858г).

Этот голос всероссийского собора, состоявшего из 474 членов, среди которых было 99 духовных, во главе с патриархом Иовом, всеми русскими митрополитами, архиепископами и епископами.

Патриарх Иов был проникнут глубоким сознанием о чистоте и непорочности веры и Церкви. Вот он в последний раз, пред воцарением Лжедимитрия, служит Литургию в Успенском соборе. Изменники ворвались в храм, стали срывать с патриарха святительскую одежду. Он снял с себя панагию, положил ее пред иконою Владимирскою и сказал; «Здесь, пред сею святою иконою я был удостоен сана архиерейского, и 19 лет хранил целость веры; ныне вижу бедствие Церкви, торжество обмана и ереси. Матерь Божия спаси православие. (У Карамзина, т. XI, гл. 3).

Под именем целости и чистоты веры понимались именно церковные уставы и обычаи. Знаменитый слепец великий князь Симеон Бекбулатович одним из первых поднял свой голос против Лжедимитрия. Он презрел милость и ласки самозванца, и убеждал истинных сынов Церкви умереть за ее святые уставы (У Карамзина, там же). После гибели Лжедимитрия Василий Шуйский советовал в Боярской Думе; «Мы должны искать мужа знаменитого родом, усердного к вере и к нашим древним обычаям» (там же, стр. 181). При переговорах об избрании на русский царский престол польского королевича Владислава последнему в непременную обязанность было поставлено; блюсти и чтить святые храмы, иконы и мощи целебные, патриарха и все духовенство. 

Не быть в России ни латинским, ни другим вероисповеданий костелам и молебным храмам. Не переменять древних обычаев.   Умереть за веру и Церковь для людей смутного времени означало – умереть за тогдашние уставы и обычаи церковные. Иными словами, — русские люди смутного времени действовали в том же духе, как позднее старообрядцы. Поэтому — то они и оказались победителями.