Собственно, против сектантов нужно бы говорить только о крещении младенцев. Таинство крещения не отвергается большинством сектантов. Однако я хочу говорить и о смысле крещения как таинства, о мистической стороне таинства и его разумности с точки зрения религиозной психологии.
Мне хотелось, чтобы эти беседы имели интерес и для верующих; были вместе с тем и продолжением «Бесед о вере и неверии» и параллельно рассматривали бы возражения сектантов.
Нельзя не забыть, например, страшную фразу у Тана (Русское богатство, №9, 1908 г.) о беспоповской молодежи. «Антихристова печать – это помазание на младенце, – говорит иной из молодежи. – Я каленым железом выжег бы это помазание».
Ведь это кощунственное отрицание первого из христианских таинств. А сектанты…
Что такое сектанты? Штунда принимает крещение, а толстовцы? Сектанты они или нет? Конечно, сектанты, а против них нужна совсем другая система возражений.
«Выкупают, помажут маслом с какими-то заклинаниями и называют это таинством», – вот приговор Л.Н. Толстого над крещением.
«Купанье с произнесением известных заклинательных слов», – вот и все. Голое суеверие, волшебство.
С этой характеристики таинства мы и должны начать.
Правда ли, что здесь только суеверное купанье? Правда ли, что религиозная совесть не может примириться с таинством?
«Выкупают, помажут маслом»… Л.Н. Толстой рассматривает крещение вместе с миропомазанием.
Соединим их и мы.
Оно и естественно.
«Крещение и миропомазание, собственно, можно считать за одно двойное таинство: крещение – отрицательный, миропомазание – положительный момент этого сложного таинства. Первое силою Духа Святого уничтожает предшествующую порчу, грех в человеке, греховное настроение, живущее в нем от Адама, второе дает творческую силу к созиданию себя в человека-христианина, «в меру возраста исполнения Христова». Крещение – моментальный благодатно-творческий акт «преложения» греховной эгоистической воли в святую, не боговраждебную. Миропомазание продолжает крещение как промыслительный акт, как «ангел-хранитель» окрест человека бессильного и несовершенного. Живя с человеком всегда, духовная сила, даруемая в “тайне помазания”, ведет его и охраняет на крестном пути, указанном крещением…» (архимандрит Михаил. «Перед стеной. Перед тайной)».
Итак, считая крещение и миропомазание за одно сложное таинство, ставим вопрос: похоже ли оно на акт волхвования?
В таинстве две стороны – обрядовая и мистическая.
Сначала о первой.
Есть ли смысл в «купаньи» которое мы зовем величайшим из священнодействий Церкви (разве после литургии)?
Что крещение как обряд не может казаться неосмысленным и лишним, я полагаю, достаточно доказывает следующее обстоятельство: почти нет сектантов, которые отвергали бы необходимость или, по крайней мере, «осмысленность» крещения.
В самом деле, мысль таинства слишком определенна, ясна и светла, чтобы можно было увидеть здесь что-нибудь темное, языческое, неприемлемое. Русское название таинства уже одно говорит, как тесно примыкает оно к центральной идее христианства – идее «креста».
Крещение – акт принятия на себя христианином креста как знамени, с которым хочет идти человек в пути своем.
Что означал этот символ, известно всякому христианину: он взят из Евангелия. Иже хощет по Мне итти, да отвержется себе и возьмет крест свой и по Мне грядет (Мар. VIII, 34). Взять крест – отречься от себя, а отречься – значит, изменить закон жизни, поставить вместо языческого начала жизни – эгоизма – любовь, служение ближнему.
Облечение в новую белую одежду – символ и обещание того, что человек не будет отныне пятнать одежд своей совести.
Принятие имени святого – символ обещания идти путями одного из упокоившихся в Господе «в след Христу».
Отречение от дел диавола – то есть благое обещание ходить в делах света и бегать тьмы греха.
А погружение в «крещении»? Здесь та же глубокая мысль об отречении, о любви, служении. «Это, – объясняет один богослов, – погружение в истину смерти Христовой (в смерть Его крестихомся), в любовь, по которой Он умер. Крещение есть обязательство принять соучастие в настроении Христа, умирающего за людей».
Итак, что же может быть осмысленнее данного священнодействия, и притом осмысленнее со всякой точки зрения, даже не религиозной, а чисто нравственной. Недаром и сам Толстой когда-то понимал все богатство нравственного содержания таинства.
«Мысли о таинственном значении появления нового человеческого существа, которое заменит нас, – говорит Позднышев в «Крейцеровой сонате», – нет у наших отцов и матерей. Нет того, что при крещении говорят и делают над ребенком. Ведь никто не верит в это, а между тем это было не что иное, как напоминание о человеческом значении младенца. Это бросили, не верят, а ничем не заменили, и остались одни ленточки, кружева, ручки, ножки».
Но разве это напоминание о человеческом назначении – не великое дело?
Я, впрочем, не хочу много говорить о символике таинства, о смысле его как обряда. Нам следует здесь защищать таинство, а не обряд.
Правда ли, что нельзя принять крещение как чудо перерождения души, что в учении Церкви это перерождение является плодом «бессмысленных заклинаний», или, если признать «осмысленность обряда», на что еще согласится Л.Н., – правда ли, что учение о благодати таинства есть ложь, искажающая и уничтожающая добрую мысль обряда?
Ответом может служить исследование вопроса: что, по воззрению Церкви, происходит и с душой христианина, над которым совершается таинство, в чем состоит и каким путем совершается духовная перемена в существе крещаемого? Достаточно ли для этого «уменья выкупать и помазать маслом?» Далеко нет. Как и всякое таинство, крещение и миропомазание есть сложный душевный процесс, только завершаемый снисхождением благодати.
Здесь, как и в других таинствах, вовсе не все в священнике и читаемых им молитвах. Необходимая предпосылка осенения благодатью в таинстве крещения, – это предварительный нравственный покаянный перелом, имению в смысле указанного в символике таинства «погружения» в смерть Христову, внутреннее отречение от «ветхого человека», только не довершенное, не полное, не окончательное.
К купели приходит человек с желанием возрождения, уже приявши в свою душу Первого Подъявшего крест, но еще бессильный нести тяжесть креста. Он не только обещает быть христианином, а напрягает всю силу «хотения» в этом направлении. Церковь своей молитвой поддерживает, усиливает святое настроение пришедшего к ней, и Господь осеняет благодатной силой своей начало благого пути. Таинство здесь –«благодатный естественный и необходимый ответ с неба от Бога на просьбу, которая идет с земли от человека».
Сущность крещения состоит в коренном перевороте, совершаемом в душе человека, в изменении всей его жизни.
Человек был рабом греха, исполнял похоти диавола, был врагом Божиим – теперь он решает прекратить грех и быть в общении со Святым Господом. Решение это, конечно, есть дело свободы человека, но совершается в душе только при воздействии и при помощи благодати, которая сообщается в таинстве. До принятия благодати человек только желал следовать Христу и исполнять Его волю. Но грех продолжал быть для него приятен. Благодать же Божия настолько укрепляет решимость человека, что он начинает ненавидеть грех, т. е. окончательно считает его злом для себя, как прежде считал его своим благом. Это значит, что человек совсем перешел на сторону Господа и стал Его верным рабом (Римл. VI, 17–18). Благодать таинства, входя, так сказать, в душу человека и непременно «растворяясь с человеческим усердием», закрепляет и осуществляет совершаемый волей человека нравственный переворот и дает человеку силы устоять в принятом решении (если только, конечно, человек не отвернется опять от благодати).
Всякое греховное падение кладет известную печать на душу человека, так или иначе влияет на ее устроение. Сумма греховных действий составляет, таким образом, некоторое прошлое человека, которое влияет на его поведение в настоящем, влечет его к тем или другим действиям. Таинственно свободный переворот, совершаемый крещением, и состоит в том, что нить жизни человека как бы прерывается, и образовавшееся у него греховное прошлое теряет свою определяющую принудительную силу, как бы выбрасывается из души, становится чуждым для человека. Какое бы ни было это прошлое, будет ли это наследство от родителей (грех первородный) или последствия поступков самого крещаемого – все это одинаково зачеркивается в жизни человека, лишь бы только он искренно отвернулся от этого, лишь бы только он окончательно порвал с этим прошлым связь. Из купели выходит новый человек, без определения ко греху, но с укрепленной благодатью, ревностью творить волю Божию и более Бога не покидать. Таким-то путем и «слагается с человека греховное поношение», «изглаждаются нечистоты прежде совершенных преступлений».
Грех не забывается и не вменяется человеку в силу каких-нибудь посторонних для души человека причин, – грех в буквальном смысле удаляется от человека, перестает быть частью его внутреннего содержания и относится к тому прошлому, которое прожито, которое, таким образом, с настоящим человеком не имеет ничего общего» (епископ Сергий. «О спасении»).
Из данной характеристики таинства, составленной по руководству единственной глубоко православной книги, написанной синодским архиереем, видно, что крещение – акт глубоко психологичный и вместе с тем такой, где вместе действует воля Божественная и воля человеческая.
«Грех, который раньше жил в человеке», здесь не прощается, не снимается или уничтожается в крещении механической силой: он удаляется от человека, перестает быть частью его внутреннего содержания» в силу взаимного действия двух сил – Божественной и человеческой.
«Подвигоположник, – говорит преподобный Ефрем Сирин, – всегда готов подать тебе свою десницу и восставить тебя от падения. Ибо как скоро ты первый протянешь к Нему руку, Он подаст тебе десницу свою, чтобы восставить тебя» (Слово 84, т. IV, 41 стр.).
А эта решимость принять благодатную помощь необходимо предполагает, что и в последующий момент, в момент самого воздействия благодати человек не остается праздным, не ощущает только свое спасение, но «действующей в нем благодати содействует». Всякое добро, совершающееся в человеке, всякий его нравственный рост, всякий перелом, происходящий в его душе, необходимо совершаются не вне сознания и свободы, не теургически, как в заклинаниях, в суеверных действиях язычников, например, которые думали и надеялись известной религиозной формулой силой низвести благодать с неба, а сознательной работой человека, его воли; так что не другой кто-нибудь, а человек изменяет себя, из ветхого превращаясь в нового.
Спасение, подаваемое в крещении, не может быть каким-нибудь внешне судебным или физическим событием, а необходимо есть действие нравственное; и как такое оно необходимо предполагает в качестве неизбежнейшего условия и закона, что человек сам совершает это действие, хотя и с помощью благодати. Благодать хотя и действует, хотя и совершает все, но непременно внутри свободы и сознания.
В чем же состоит это содействие с нашей стороны благодати Божией?
Мы уже отчасти сказали.
В том, что мы «бываем в подобии смерти Его, спогребшись Ему крещением».
В чем же образ погребения? И почему полезно такое подражание? «Во-первых, нужно, чтобы порядок прежней жизни был пресечен. А сие, по слову Господню, не возможно для того, кто не родится свыше. Ибо пакибытие, как показывает и самое имя, есть начало новой жизни. Посему до начатия новой жизни надобно положить конец жизни предшествовавшей. Как у тех, которые бегут на поприще туда и обратно, два противоположных движения разделяются некоторою остановкою и отдыхом, так и при перемене оказалось необходимым, чтобы смерть (смерть греху, ветхому человеку) служила средою между тою и другою жизнью, оканчивая собою жизнь предыдущую и полагая начало жизни последующей (Св. Василий Великий, к Амфилохию. XV, т. III, 230).
В этом-то пресечении порядка прежней жизни и состоит сущность таинственно-свободного воздействия на душу таинства крещения. Символом этой смерти греху и служит погружение в воду (еп. Сергий).
Сущность крещения, таким образом, в «пресечении непрерывности зла»; если человек этого пресечения не делает, тогда зачем принимать крещение? «В образе умерщвления, представляемом посредствам воды, производится не уничтожение, но некоторое пресечение непрерывности зла, при стечении двух пособий к истреблению зла: покаяния согрешившего и подражания смерти, которыми человек отрешается несколько от союза со злом, покаянием будучи приведен в ненавидение порока и отчуждение от него, а смертию производя уничтожение зла» (св. Григорий Нисский, Катехизическое поучение З5-е).
Таким образом, уничтожение зла в человеке происходит именно путем свободного отчуждения человека от порока и порочной жизни. «Если свободное движение нашей воли прервет сношение с несущим и сблизится с Сущим, то что теперь во мне, не имея более бытия, вовсе не будет иметь и того, чтобы оставаться во мне; потому что зло, вне произволения взятое, не существует само по себе» (На Екклезиаст гомилия).
В этом основной закон отношения ко злу. Этот же закон действует и при уничтожении зла в крещении.
Для св. Григория Богослова отпущение грехов в крещении также отнюдь не было внешним событием, независимым от свободного определения человека: если Бог и отпускает крещающемуся грехи, то чтобы это отпущение было действенно, необходимо «предочиститься», создать в себе «навык к добру», т. е. решительно определить себя к доброй жизни. Тогда только можно поручиться, что крещение не будет только формой или бесплодным талантом, но на самом деле «обеспечит человеку искупление». «Должно предочиститься тем, которые приступают к крещению небрежно и без приготовления и не обеспечивают искупления навыком в добре. Ибо хотя благодать сия и дает отпущение прежних грехов; но тогда тем паче требуется от нас благоговение, чтобы не возвратиться на ту же блевотину (Притч. XXVI, 11)».
«Купель, – говорит св. Григорий в другом месте, – дает отпущение грехов соделанных, а не содеваемых (не тех, которые еще господствуют в душе). Надобно, чтобы очищение не напоказ было произведено, а проникло тебя, чтобы ты стал светел совершенно, а не прикрашен только снаружи, чтобы благодать служила не прикровением грехов, а освобождением от оных». (Слово 40. Т. III. 366).
А это зависит от самого человека, к которому св. отец и обращается с увещанием.
И только когда налицо эти условия, десница Господня простирается к человеку и сверху приходит благодать таинства, «прощение».
Навстречу движению души человеческой идет всемогущая сила Божия, – и совершается таинство возрождения.
Но здесь является вопрос: раз в душе человека уже остановлено, пресечено зло, то он совершил свое дело. Он победил зло. Что же может здесь сделать божественная сила? А она доканчивает дело человеческое… Человек в силах только положить начало, только пожелать добра и молиться о нем, только протянуть к свету свои руки.
Вырвать из души грех, который поселился там почти как физическая сила, как проказа, может высшая сила, Божья сила.
И это делает Божье прощение в крещении.
Св. Иоанн Златоуст сравнивает прощение грехов, совершаемое в крещении, с обычным царским прощением и находит между ними то коренное различие, что царское прощение бывает делом внешним и не влияет на душу человека, не изменяет ее, тогда как Божие прощение в крещении пересозидает человека. «Прощать грехи возможно одному Богу; начальники и цари хотя прощают прелюбодеев и человекоубийц, но они освобождают их только от настоящего наказания (сущность прощения с точки зрения правовой), а самых грехов их не очищают; и хотя бы они возвели прощенных в высшие звания, хотя бы облекли их в порфиру, хотя бы возложили на них диадему, – и тогда они сделают их царями, но от грехов не освободят; это совершает один Бог: Он совершает это в бане пакибытия; ибо благодать касается самой души и с корнем исторгает из нее грех. Посему душа прощенного царем может быть нечиста, а душа крещенного – нет; она чище самых солнечных лучей и такова, какою была вначале; и даже гораздо лучше, ибо она получает Духа, который совершенно воспламеняет ее и делает святою. Как ты, переплавляя железо или золото, делаешь его опять чистым, новым, так точно и Дух Святой, переплавляя душу в крещении, как бы в горниле, и истребляя грехи, делает ее чище и блистательнее всякого золота» (1 Кор., гл. XV, 29. Т. 2. 363).
В крещении совершается прививка человека лозе Христовой, и новые силы вливаются в его кровь, освежают ткани и мускулы его духа.
Мы, полагаю, уже достаточно ответили на вопрос, похоже ли таинство крещения на теургическое заклинание. Ясно, что таинство по своей психологической природе понятно и естественно как взаимодействие двух воль: человеческой и Божьей.
Насколько далека Церковь от того учения о таинствах, какое навязывает ей Л.Н. Толстой, т. е. от понимания таинства как внешнего, механического изменения в душе человека, совершаемого внешней силой, видно из того обстоятельства, что обряд крещения может, по церковному учению, и не сопровождаться благодатным возрождением. «Господь дает чудную спасительную печать только там, где видит добрую совесть», т. е. не одно только обещание, но решимость, начало движения в направлении к добру.
«Недостойно приходящий к воде только напрасно искушает Господа», – говорят свв. отцы. «Если, – пишет Кирилл Иерусалимский, – телом мы здесь, но не здесь мыслию, то нет в этом и пользы. И Симон Волхв приступил некогда к купели сей. И крестился, но не просветился, омыл тело водою, но не просветил сердца духом: погружалось в воду и вышло из воды тело, а душа не спогребалась со Христом и не воскреснет с Ним» (Начало предогласительного слова).
Господь дает свою чудную спасительную печать (τήν σωτησιώδη σφραγίςα τήν θαυμασίαν) только там, где видит «добрую совесть», т. е. не словесное только обещание, а искреннее быть добрым. «Как приступающие к набору воинов входят в исследование о возрасте и телесном сложении набираемых, так и Господь, вписуя в воинство свое души, испытует произволения. И если кто имеет сокрытое лицемерие, отвергает сего человека, как неспособного к истинному служению в воинстве. А если найдет достойного, с готовностью дает ему благодать. Не дает же святая псам. Где видит добрую совесть, там дает чудную спасительную печать» (Огласительное поучение 1, 3).
Люди крестят тебя теперь, а дух не будет крестить» (17 огласительное поучение).
Такие, по Григорию Нисскому, сами себя вводят в обман, почитаясь только возрожденными, но не делаясь таковыми.
«Вода для таковых остается водою» (Огласительное слово 40, т. IV, 106–107, 177).
Разве все это не прозрачно ясно?
Можно, конечно, отрицать самую возможность сообщения дара от Бога, но это уже будет значить возражать против возможности единения Бога с человеком, против истины теизма, а сектанты и толстовство, которым мы сейчас занимаемся, не отрицают возможности живого отношения живого Бога к человеку.
«К кому обращусь, – пишет, например, Л.Н. Толстой в книге «Мысли о Боге», – к людям? Они не верят в то, что говорят, они мучатся страхом пред смертью своей и перед Тобой, Господи, Которого не хотят назвать. К Богу?..»
И он обращается к Богу, «к тому живому Богу», в Которого, по его словам, веруют и православные.
А если к Нему можно обращаться за помощью, значит, Он может и раздавать дары Силы своей? Не так ли?
Но, однако, здесь и начинается второй вопрос, все сказанное имеет смысл по отношению ко взрослым, а у нас крестят детей. Ведь, пожалуй, если еще понимать крещение как заклинание, теургию, можно понять и допустить и крещение младенцев.
А если крещение – сознательный процесс в душе человеческой, то как же возможно крещение существ несознательных, человека, еще не сознающего себя?
Подумаем и об этом вопросе: прежде всего, нужно ли крестить младенцев?
Да, нужно. Все люди грешны. Повреждены проказой, болезнью греха.
Нет человека на земле, который не грешил бы, – говорит Соломон (3 Цар., 8, 46), или по другому его выражению: нет человека праведного на земле, который делал бы добро и не грешил бы (Еккл. 7, 20, ср. Прит. 20, 9, Сир. 31, 11). Эту истину признает и страдалец Иов. Он восклицает: «Нечист и растлен человек, пьющий беззаконие, как воду» (15, 16).
А пророк Иеремия так описывает развращенность своих современников: каждый обманывает своего друга, и правды не говорят: приучали язык свой говорить ложь, лукавствуют до усталости (9, 5).
Отсюда он заключает: лукаво сердце человеческое и крайне испорчено; кто узнает его? (Иер. 17, 9. ср. Дан. 9, 5, 20).
В Новом Завете греховность человеческой природы изображается в чертах еще более ярких. Господь проповедь свою начал призывом людей к покаянию (Мф. 4, 17; Мр. 1, 15).
Раньше Исуса Христа о покаянии же во грехах учил Иоанн Предотеча (Мф. 3, 1–17).
Он говорил людям, что все «неверующие в Сына» уже осуждены и «гнев Божий» пребывает на них (Иоанн. 3, 36; ср. Еф. 2, 3; Рим. 2, 5). Почему это? Потому что люди все согрешили и лишены славы Божией (Рим. 3, 9–23), все под клятвою закона (Гал. 3, 10). Они «проданы греху» и делают лишь то, к чему влечет их порочное сердце (Рим. 7, 14, 19, 20, 23).
По этой причине апостолы, ходя в мире, прежде всего благовестили всем народам покаяние и прощение грехов ради крестных заслуг Сына Божия (Лк. 24, 47; Иоан. 20, 23; ср. Деян. 2, 38; Рим. 6, 6; Галл. 5, 24 и др.).
Нам скажут, что после смерти Христовой мы уже не рабы греха (Рим. 6, 19; Тит. 3, 3) и живем под благодатью (Рим 6, 14). Верно. Однако послушайте, что пишут апостолы облагодатствованным христианам: Братья мои! не многие делайтесь учителями, зная, что… все мы много согрешаем (Иак. 3, 1–2). Апостол Иоанн еще сильнее выражает ту же мысль: если говорим, что не имеем греха, обманываем самих себя, и истины нет в нас… Если говорим, что мы не согрешили, то представляем Его (Христа) лживым и слова Его нет в нас (1 Иоан. 1, 8, 10).
Но откуда же в нас (это самый серьезный вопрос для нашей цели) эта страшная сила греха, которая, по учению апостола Павла, постоянно противится добрым желаниям нашим и делает необлагодатствованных людей «пленниками закона греховного?» (Рим. 7, 15–23). Есть ли она результат наших личных злых дел или она есть общечеловеческая болезнь, зараза, которая захватывает человека даже против его воли и дана в самой его природе?
Ответ должен быть такой: да, грех – даже почти физическая сила, живущая в человеке, это – заразительная, передающаяся по наследству болезнь.
Грех – глубокое настроение богоборчества, вражды с Богом, которое способно передаваться от отца и матери к сыну вместе с телом и душой наследственно, путем плотского рождения от Адама.
Как одним человеком грех вошел в мир и грехом смерть, – пишет апостол, – так и смерть перешла во всех человеков, потому что в нем все согрешили (Рим. 5, 12; ср. 1 Кор. 15, 21, 22, 48, 50).
«Одним человеком грех вошел в мир и грехом смерть»… Из книги Бытия мы знаем, как это случилось. Первозданный Адам не устоял в своей праведности.
Он захотел отъединиться, отойти от Бога, захотел поставить волю свою единственным законом своей жизни. Любовь к Богу сменил на непослушание, захотел сделаться равным Богу, через что впал в грех гордости и своеволия. Мало того, впал в грех идолопоклонства, потому что дереву, яблоку приписал свойства божественные, способность сообщать познание добра и зла. За этот грех Бог изгнал людей из рая и лишил их бессмертия (Быт. 3. 23, 24; ср. Премудрости Соломона 2. 23, 24).
И это греховное настроение бунта, богоборчества естественно перешло к его детям в крови их, в душе их.
Это естественно.
«Вообразим себе источник воды ; если возмутить его в верховьях, и дальнейшее течение этого источника будет грязным. Или: чахоточный человек рождает детей чахоточных же. Так и в роде людском…» От грешных родились грешные. А с грехом пришла смерть. Потому-то смерть, как наказание Божие за грех, царствовала над всеми без исключения людьми (1 Кор. 15, 21–22). Она царствовала в мире еще до Моисея, когда не было сознательных грехов, потому что, по словам апостола, грех не вменяется, когда нет закона (Рим. 5, 13). За что умирали лично неповинные пред Богом люди? Остается один ответ: за грех Адама, который жил во плоти их и душе их и навлекал на них наказание Божие – смерть.
И эти греховные поступки, эта «тяга» ко злу и преступлению воли Божией вечно держали бы людей в отчуждении от Бога, «ибо какое общение праведности с беззаконием? Что общего у света с тьмою?» (2 Кор. 6, 14).
Но милосердый Бог сжалился над своим падшим творением. «В определенное время Он послал в мир Сына Своего, (Рим. 5, 6; Гал, 4, 4) для избавления людей от царства греха и смерти. И Спаситель наш своей земной жизнью, полной лишений и скорбей, своими страданиями и смертью на кресте, своим воскресением и славным вознесением на небо, действительно принес за нас великую умилостивительную жертву Богу и «осудил грех во плоти» (Рим. 8, 2–3; 3, 25; 2 Кор. 5, 21; Евр. 9. 25, 26). Средостение вражды, отделяющее иудеев от язычников, пало со смертью Христовой (Еф. 2. 15, 16; Кол. 2, 13–15; 2 Кор. 5, 19). Отныне тем, «кто во Христе», открыт свободный доступ к Отцу Небесному (Рим. 8, 15; 2 Петр. 1. 10, 11; Евр. 4, 16; 9. 12, 14, 24; 12. 22–24). Этим людям нет «никакого осуждения» за грех адамский (Рим. 8, 1; 5, 1; Лк. 2, 14; Еф. 2, 16).
Ту же истину высказал Господь наш в Евангелии от Иоанна, в гл. 15, ст. 1–17. Он назвал себя там «виноградной лозой», а учеников своих «ветвями».
И сказал Господь: пребудьте во Мне и Я в вас. Как ветвь не может приносить плода сама собою, если не будет на лозе, так и вы, если не будете во Мне (ст. 4) (Боголюбов).
Ясно, что для спасения людям необходимо быть в теснейшем единении со своим небесным учителем, чтобы преуспевать в добре.
Кто же «не пребудет» со Христом, «извергнется вон, как ветвь, и засохнет» (Иоан. 15, ст. 7), несмотря на то, что Господь пролил кровь Свою во оставление грехов всего мира (Мф. 26, 28).
Без привития же ко Христу люди, как сухие ветви, годны лишь на сожжение (Иоан. 15, 6; ср. Мф. 3, 10): оставаясь сами нечистыми «чадами гнева», они порождают таких же нечистых детей (Еф. 2, 3; ср. 1 Кор. 7, 14).
Но если так, то можно ли обойтись без крещения младенцев?
Раз грех есть сила, живущая в организме, есть что-то до известной степени близкое к проказе или яду сифилиса в крови, то, очевидно, он есть и в ребенке.
И из его души нужно изгнать эту силу.
Вылечить ребенка.
С другой стороны, если крещение есть прививка к лозе Христовой, прививка эта и должна и может быть сделана и по отношению к младенцу.
Но на лицо нет психических условий сообщения благодати веры, душевного подъема?
Верно, но крещение по отношению к младенцу имеет немного особый смысл.
По отношению к взрослому крещение близко подходит к таинству покаяния. Это перелом в кающейся душе и сообщение ей благодати прощения.
Резкий кризис в душе – одновременно естественный (человеческий) и мистический (божеский).
В отношении к ребенку крещение есть акт присоединения к Церкви, вступления в нее.
В то же время это момент, когда в душу младенца вселяется благодать – благодать, непрерывно действующая в его душе, постоянно в ней раскрывающаяся и ведущая ко Христу, как ангел хранитель.
Такое значение, конечно, имеет крещение и для взрослых, но для детей это существеннейший момент в таинстве.
Но необходима ли для крещения при таком его понимании та полнота духовного перелома, какая нами указана?
Нет. Для присоединения к Церкви, по апостолу Петру, нужно «обещание доброй совести» (1 Петр. 3. 20, 21).
Но это обещание могут принести за младенца и посторонние – «восприемники».
Крещение, говорит первоверховный апостол, состоит не в плотском омовении нечистот наших, а в обещании Богу доброй совести. Это – со стороны человеческой. С Божеской стороны крещение спасет нас воскресением Христовым. Вот что находим мы по вопросу о крещении в послании апостола Петра.
Здесь и речи нет о том, будто только одни взрослые и сами за себя могут давать Богу обещание доброй совести.
Ветхий завет здесь очень уясняет дело. Известно, что в Ветхом завете младенцы мужского пола должны были «посвящаться» Господу (Исх. 13, 2; 22, 29; 34, 20; ср. Лк. 2, 22–23).
Посвятить дитя Господу – это значило отдать его «служить Господу во все дни жизни его» (1 Цар. 1, 28), или, что то же, произнести за такое дитя известные обеты пред Богом.
Как видите, это было возможно без личной веры посвящаемых Богу первенцев. Но крещение, понимаемое как посвящение Христу, совершенно соответствует этому ветхозаветному посвящению. Или вот еще доказательство подобного же рода.
Книга Бытия повествует нам, что когда Аврааму исполнилось 90 лет (Быт. 17, 1), Бог явился ему, повторил прежние свои обетования и заключил с ним «завет вечный» (ст. 7), «знамением» которого положил обрезание. Непременно да будет обрезан рожденный в доме твоем и купленный за серебро твое, – говорит Господь Аврааму, – и будет завет Мой на теле вашем заветом вечным (ст. 13). В силу такого повеления Божия, были обрезаны 90-летний Авраам, 13-летний Измаил, сын его, и с ним обрезан был весь мужской пол дома его (ст. 26–27), начиная от восьмидневных младенцев (ст. 12) (Боголюбов).
Но обрезание было своего рода таинством вступления в союз с Богом. И оно было возможно по чужому обещанию.
Почему же это невозможно в крещении, заменившем обрезание? Здесь обещание доброй совести приносят родители и «приносящие», восприемники.
Они приносят к Господу новорожденных младенцев, чтобы Он «коснулся» их в крещении своею всесильною благодатью и «благословил» бы их быть чадами Божиими, «оживив смертные тела» их Духом Своим Святым (Рим. 8, 11, 15–17), и обещают, что путь их будет христианским путем.
И мы знаем, что даже древнейшая, ближайшая по времени ко Христу христианская Церковь знала «приносителей» младенцев ко Христу или, по-нашему, кумовьев.
Об этом еще во 2-м веке засвидетельствовал писатель Тертуллиан.
Хорошо, но ведь все же крещение не формальный акт вступления в Церковь, а сообщение благодати. Пусть эта благодать действует не моментально, а длительно, постепенно «хранит и созидает душу». Как, однако, вселится благодать в кусок мяса?
Справедливо, – зачем благодать вселится там, где ее не могут усвоить; но в том-то и дело, что ребенок вовсе не «кусок мяса», а уже человек с сознанием, которое уже способно впитывать в себя влияния совне.
«Напротив, – пишет Боголюбов, – слово Божие чрезвычайно выразительно говорит, что младенцы еще в утробе матерней имеют уже “душу живу”, способную чувствовать и обнаруживать свои чувства. В Евангелии от Луки, например, читаем: ангел сказал Захарии: не бойся, услышана молитва твоя, и жена твоя Елизавета родит тебе сына, и наречешь имя ему Иоанн; он будет велик перед Господом и Духа Святого исполнится еще от чрева матери своей (Лк. 1, 13–15)».
Немного далее тот же евангелист Лука повествует: когда Елизавета услышала приветствие Марии, взыграл младенец во чреве ея (ст. 41, 44).
Таким образом, Иоанн Предотеча еще во чреве матери именуется «младенцем»; тогда же он получает Духа Божия и радуется наитию Его.
Таинства крещения и миропомазания суть прежде всего общецерковная молитва, и, как таковые, они окружают человека атмосферой божественной жизни, «волной молитвы».
На этом и основывается возможность сообщения младенцу «волн благодати».
«Волн»… Здесь это очень подходящее слово.
Если эта атмосфера ощущается ребенком, значит, ею нужно его окружить.
А мы уже сказали, что ощущается.
Мы говорили, что такое передача по закону наследственности в психологии. Только частью эта передача – в акте рождения, гораздо больше закон наследственности есть закон уподобления. Душа ребенка уподобляется тем настроениям, тому укладу духа, какой ребенок видит кругом. Ребенок в конце концов есть подобие отца и матери не только потому, что рожден от них, а еще более потому, что бессознательно впитывает в себя настроения, мысли тех, кто около него (ср. статью самого Л.Н. «О воспитании», Журнал для всех, 1902 г., № 12).
Теперь важно решить, с каких пор начинается это уподобление? С 4–5 месяцев? Конечно, обыкновенная логика скажет, что это образование души по образу и подобию окружающей сферы начинается вместе с появлением ребенка на свет. Ведь никто не скажет, что сознание в ребенке пробуждается мгновенно на 2–5 месяце.
Это было бы чем-то вроде фокуса, прыжка, рождения сознания из ничего.
Отсюда имеет такое значение педагогический совет Достоевского: «На всяк день смотри, чтобы образ твой был благолепен. Прошел ты мимо ребенка злобный, и образ твой в его беззащитном сердечке остался. Ты семя посеял дурное» и т. д.
Из этих впечатлений первых дней созидается душа ребенка. Но отсюда вывод очень неопределенный. Если душа ребенка созидается атмосферой мира, которая его окружает, то по тем же самым законам на эту душу могут действовать влияния другого рода, атмосфера любви, созидаемая молитвой Церкви, соприкосновением к душе ребенка этих волн божественной благодати, подаваемых в таинствах крещения и миропомазания. Встречное благодатное течение, возбуждаемое Церковью против течения мира, обязательно должно действовать по тем же законам, как и злое течение мира. Эта благодать ребенком обязательно воспринимается, не может не восприниматься то же, как семя, которому после суждено развиваться под воздействием духа, навсегда данного в таинстве. Ведь потому-то Церковь и учит о миропомазании, продолжающем крещение, как о таинстве с промыслительным, т.е. длительным действием благодати.
И здесь понятно и значение приносящих, восприемников.
Для Церкви желательно, для блага крещаемого необходимо, чтобы было по возможности ослаблено растлевающее влияние злых течений на душу ребенка, чтобы влияние окружающих шло в сторону воспитания в церковном идеале или, в крайнем случае, не было ему враждебно. Эта миссия психологического воздействия, подготовки души для благодати и возлагается на восприемников. Следовательно, они не только дают обещание за ребенка, но и помогают действию благодати.
Итак, крещение и миропомазание не имеют ничего похожего на заклинание или волшебство. Они с самого начала во всем своем внешнем составе и в глубокой сущности глубоко осмыслены, психологически понятны – насколько вообще человеку не вполне духовному (а «душевен человек не приемлет, яже Духа Божия») понятны действия духа.
Но, конечно, не нужно забывать, что крещение и миропомазание – таинства, т. е. тайны, «мистерии». Следовательно, Церковь вперед заявляет, что здесь есть нечто недоведомое, что сообщение благодати в таинствах сверхъестественно, но, несмотря на это, истина таинства, как и всегда, как во всех таинствах, не противна, а нужна для разума. Христианину не нужно повторять с Декартом: credo, quia absurdum. «Верю, потому что нелепо, неразумно». Он может сказать: верю, потому что свято, разумно, не нелепо, потому что истина понятна моей совести, нужна мне, потому что без этой истины кругом все становится темнее, менее ясным становится «разумение жизни» – жизнь не только становится безотраднее, а, главное, темнее, непонятнее, бессмысленнее.
Понятно и естественно и крещение младенцев.
И в нем нет ничего противоразумного.
Прибавим, что древняя Церковь, несомненно, знала крещение младенцев.
На Карфагенском Соборе в III веке под председательством св. Киприана (252 г.) было подтверждено видимо древнее предание, что крестить младенцев нужно. Об этом обычае, идущем от времен апостольских, свидетельствует, например, Тертуллиан, писатель II-го века по рождестве Христовом, и позже Ориген.
Недаром знаменитый берлинский профессор Гарнак, протестант, осторожный и не склонный к преувеличениям, пишет: «Около половины второго столетия подучила свое начало практика крещения детей; за существование ее в раннейшую эпоху не имеется твердых данных» («Религиозно-нравственные основы христианства», перевод Спасского, стр. 238).
Но ведь около половины II века еще были живы мужи апостольские, например, ученик св. апостола Иоанна св. Поликарп Смирнский, который все обряды и обычаи проверял преданием апостолов и не допускал измены им.
Не ясно ли, что практика начала II века перешла из века апостольского, который оканчивается только в конце I века?
Да и почему мы не должны думать, что в «доме Стефанинове», который был крещен весь, не было детей?